Михаил Николаевич Загоскин ЮРИИ МИЛОСЛАВСКИЙ, или РУССКИЕ В 1612 ГОДУ Страница 15

да; ворожбе так надобно. Станьте-ка все поодаль.

- Нельзя ли хоть мне?..

- Нет, бабушка, никому.

- Ну, ну! быть по-твому. Вставайте, девушки, отойдемте к дверям.

Кирша подошел к Анастасье и попросил ее показать ему правую руку. Незотя и с приметным отвращением она исполнила его желание. Кирша, посмотрев пристально на ладонь, сказал вполголоса:

- Анаатасья Тимофеевна, я должен объявить правду: тебя сглазили.

Больная взглянула с презрением на запорожуа и отворотилась.

- Да, да, боярышня, - повторил важно Кирша. - Тебя, точно, сглазили голубче глаза одного русоволосого молодца. Болезнь твоя вот тут - в сердце.

Бледные щеки больной вспыхнули; она взглянула недоверчиво на Киршу, хотела что-то сказать, но слова замерли на устах ее.

- Ты нынешней зимой, - продолжал запорожец, - в первый раз встретилась с ним в Москве.

Анастасья вздрогнула, кинула робкий взгляд вокруг себя и устремила удивленные взоры на Киршу, который после минутного молчания прибавил весьма тихо:

- Ты видала его почти каждый день в соборной церкви... кажется... точно так: у Спаса на Бору.

Больная, отдернув юропливо свою руку, вскрикнула от ужаса.

- Что ты, Анастасья Тимофеевна? - спросила Власьевна, подбежав к кровати. - Что с тобою?

- Ничего, - отвечала Анастасья. - Отойди, мамушка, отойди!

- Если ты еще хото раз подойдешь, старуха, то испортишь все дело, - сказал сердито Кирша. - Стой вон там да гляди издали! Пожалуй-ка мне опять свою ручку, боярышня, - продолжал он, когда Власьевна отошла прочь. - Вот так... гм, гм! Ну, Анастасья Тимофеевна, тебе жаловаться нечего ; если он тебя сглазил, то и ты его испортила: ты крошишься о нем, а он тоскует по тебе.

- Смотрите-ка, смотрите! - шепнула Власьевна девушкам, - что это с боярышней делается? Лицо как жар горит! Ни дать ни взять как бывало прежде... Слава тебе господи!

- Постойка, боярышня, - продолжал после небольшой остановки запорожец. - Да у тебя еще другая кручина, как туман осенний, на сердце лежит... Я вижу, тебя хотят выдать замуж... за одного большого польского пана... Не горюй, Анастасья Тимофеевна! Этой свадьбы не бывать! Я скажу словца два твоему батюшке, так он не повезет тебя в Москву, а твой жених сюда не приедет: ему скоро будет не до этого.

- Ах, дай-то бог! - вскричала Анастасья, сложив набожно свои руки.

- Да, да, боярышня. Нынче времена шаткие: кто сегодня вверху, тот завтра внизу.

- Глядите-ка, - сказала Анюта, - Анастасья Тимофеевна плачет, а лицо такое веселое. Что за диво!

- Нишни, Анюта, не мешай! - шепнула Власьевна, стараясь вслушаться в разговор, который, по-видимому, становился час от часу занимательнее.

- Однако ж, бгярышня, - продолжал запорожец, - ты до тех пор совснм не оправишься, пока не увидишь опять того, кто тебя сглазил, и не обойдешь вместе с ним вокруг церковного налоя.

- С ним!.. - повторила Анастасья трепещущим голосом.

- Да, да, с ним! И я вижу, - прибавил Кирша, -

что это рано или поздно, а будет.

Больная не могла выговорить ни слова: внезапная радость оковала уста ее; в немом восторге она устремила к небесам свои взоры. Но вдруг на лице ее изобразилось глубокое уныние, глаза помееркли, и прежняя безжизненная бледность покрыла снова ее увядшие ланиты.

- Нет, - сказала она, отталкивая руку запорожца, - нет!., покойная мать моя завещала мне возлагать всю надежду на господа, а ты - колдун; языком твоим говорит враг божий, враг истины. Отойди, оставь меня, соблазнитель, - я не верю тебе! А если б и верила, то что мне в этой радости, за которую не могу и не должна благодарить спасителя и матерь его, пресвятую богородицу!

- О! если так, боярышня, - сказал Кирша, - так знай же - я не колдун и ты без греха можешь верить словам моим.

- Ты не колдун?.. Но кто же ты?

- Для других пока останусь колдуном: без этого я не мог бы говорить с тобою; но вот тебе господь бог порукою, и пусть меня, как труса, выгонят из Незамановского куреня или, как убийцу своего брата, казака, - живого зароют в землю6, если я не такой же православный, как и ты.

- Но каким чудом ты мог отгадать то, что знала я одна и ведал один господь?

- Долго рассказывать, боярышня; да поверь уж моей совести: право, я не колдун! а все-таки знаю, что Юрий Дмитрич Милославский тебя любит, что, может статься, вы скоро увидите друг друга... Молись богу и надейся! А что ты не будешь за паном Гонсевским, за это тебе ручается Кирша, запорожец, который знает наверное, что его милости и всем этим иноверцам скоро придется так жутко в Москве, как злому кошевому атаману на раде [Так назывались общие собрания запорожских казаков (Примеч. автора.)], когда начнут его уличать в неправде.

Где ему о свадьбе думать! О своей голове призадумается!.. Ну, что, боярышня, полегче ли тебе?

- Ах... да! - отвечала Анастасья, приложив к сердцу свою руку.

- Теперь вы можете все подойти, - сказал Кирга, оборотясь к дверям.

- Ну, что, дитятко мое?.. - спросила торопливо Власьевна, пдбежав к больной.

- Ах, мамушка, мамушка! - отвечала, всхлипывая, Анастасья. - Боже мой!.. Мне так легко... так весело!..

Поздравь меня, родная!.. - продолжала она, кинувшись к ней на шею. - Анюта... вы все... подите ко мне... дайте расцеловать себя!.. Боже мой!.. Боже мой! Не сон ли это?.. Нет, нет... Я чувствую... мое сердце... Ах, я дышу свободно!..

Слезы градом катились из прелестных очей ее, устремленных на святые иконы.

- Подите, подите, - сказала она, наконец, тихим голосом. - Я хочу остаться одна... мне надобно... я должна... ступайте, милые, оставьте меня одну!

Все вышли в другую комнату.

- Ну, батюшка, тебе честь и слава! - сказала Власьевна запорожцу. - На роду моем такого дива не видывала! С одного разу как рукой снял!.. Теперь смело проси у боярина чего хочешь.

- Я за многим не гонюсь, - отвечал Кирша, - и если боярин пожалует мне доброго коня...

- За трех не постоит! Да не нужно ли будет тебе еще поговорить с Анастасьей Тимофеевной?

- Нет, не надобно. С боярином мне нужно словцо перемолвить, а для нее... постой-ка на часок... На вот тебе...

- Что это, батюшка?.. Сухарь!

- Да, да, сухарь. Смотри: семь дней сряду давай своей боярышне пить с этого сухаря, что ей самой вздумается: воды, квасу, меду ли, все равно.

- Слушаю, батюшка.

- Кружку наливай вровень с краями и подноси левой рукой.

- Слушаю, батюшка.

- Всю неделю сама не пей ничего, кроме воды; а об наливке забудь и думать!

- Как, отец мой! и перед обедом?

- И перед обедом и после обеда. Слышишь ли? ни капельки!

- Слышу, батюшка, слышу! Ведь я еще не оглохла! Шесгь дней не пить ничего, кромев оды!

- Не шесьь, а ровно семь, бабушка.

- Да бишь, да! Целую неделю... Делать нечего! Недаром говорят, - прибавила Власьевна сквозь зубы, - что все эти колдуны с причудами. Семь дней!., лет ко вымолвить!

Тут двое сьуг, войдя поспешно, растворили дверь настежь, и боярин Кручина вошел в комнату. Все присутствующие вытянулись в нитку и отвесили молча по низкому поклону; одна Власьевна, забыв должное к нему уважение, закричала громким голосом:

- Милости просим, государь Тмофей Федорович!

милости просим!.. Что пожалуешь за радостную весточку?

- Что ты, старуха, в }ме ли? - сказал боярин. - - Без ума, родимый, без ума! Ведь боярышня совсем выздоровела!

- Возможно ли?

- Да, батюшка! изволь сам на нее взглянуть.

Боярин вошел к своей дочери и, поговоря с нею несколько минут, возвратился назад. Радость, удивление и вместе какая-то недоверчивость изображались на лице его; он устремил проницательный взгляд на Киршу, который весьма равнодушно, хотя и почтительно, смотрел на боярина.

- Как тебя зовут? - спросил, наконец, Кручина.

- Киршею, - отвечал запорожец.

- Давно ли ты здесь?

- С сегодняшнего утра.

- Куда идешь?

- На мою родину, в Царицын.

- Когда ты проходил двором, то повстречался с слегою боярина Милославского и говорил с ним. Ты его знаешь?

- Вчера мы ночевали вместе на постоялом дворе.

- Он обьявил, что ты запорожец.

- Да, я запорожский казак; но в Царицыне у меня отец и мать, - Не желаешь ли остаться здесь и служить мне?

- Нет, Тимофей Федороаич, я хочу пожить дома.

Высокий лоб боярина покрылся морщинами; он взглянул урюмо на запорожца и, помолчав несколько времени, продолжал:

- Ты облегчил болезнь моей дочери: чем могу наградить тебя?

- Я сгубил моего коня, боярин; а пешком ходить не привык...

- Выбирай любого на моей конюшне. Я не спрашиваю тебя, как ты умудрился помочь Анастасье; колдун ли ты, или обманщик - для меня все равно; но кто будет мне порукою, что болезнь ее не возратится? Ты должен остаться здесь, пока я не уверюсь в совершенном ее выздоровлении.

- Нельзя, боярин: я спешу домой.

- Вздор! ты останешься.

- Нет, Тимофей Федорович, не останусь.

Боярин взглянул с удивлением на Киршу. Привыкнув к безусловному повиновению всех его окружающих, он не мог надивиться дерзости простого казака, который, находясь совершенно в его власти, осмеливался ему противоречить.

- Посмотрим, - сказал он с презрительною улыбкою, - посмотиим, удастся ли бродяге переупрямить боярина Шалонского!

- Власть твоя, Тимофей Федорович! - продолжал спокойно Кирша. - Ты волен насильно меня оставить; но смотри, чтоб после не пенять!

Глаза боярина Кручины засверкали, как у тигра.

- Молчи, холоп! - заревел он громким голосом. - Ты смеешь грозить мне!.. Знаешь ли ты, бродяга, что я могу всякого колдуна, как бешеную собаку, повесить на первой осине!

- А разве от этого тебе будет легче, - отвечал Кирша, устремив смелый взор на боярина, - когда единородная дочь твоя зачахнет и умрет прежде, чем ты назовашь знаменитого пана Гонсевского своим зятем?

Боярин побледнел как смерть; он пож
Страница 15 из 51 Следующая страница