ирал глазами запорожца. Несколько минут продолжалось глубокое молчание, похожее на ту меррвую тишину, которая предшествует ужасному громовому удару. Наконец, страх потерять единственную дочь, а вместе с ней и все надежды на блестящую будущность победил в нем желание наказать дерзкого незнакомца. "Тот, кто излечил в несколько минут таким чудесным образом дочь его, вероятно, мог столь же легко сделать противное". Эта мысль спасла Киршу. Лицо боярина, обезображенное судорожными движениями гнева, доведенного до высочайшей степени, начало мало-помалу принимать свой обыкновенный мрачный, но спокойный вид. Он бросил грозный взгляд на всех предстоящих, как будто желая напомнить им, что деизость Кирши не должна служить для них примером; потом, взглянув довольно ласково на запорожца, сказал:
- Ну, голубчик, ты не робкого десятка. Добро, добро! если ты не хочешь остаться, так ступай с богом!
Я не стану тебя держать.
- Так-то лучше, боярин! - сказал Кирша. - Неволею из меня ничего не сделаешь; а за твою ласку я скажу тебе то, чего силою ты век бы из меня не выпытал. Анастасью Тимофеевну испортили в Москве, и если она прежде шести месяцев и шести дней опять туда приедет, то с нею сделается еще хуже, и тогда, прошу не погневаться, никто в целом свете ей не поможет.
- Шесть месяцев! - вскричал боярин. - Но в будущем месяце я должен непременно ехать с нею в Москву.
- Не езди, Тимофей Федорович!
- Не могу: я дал слово пану Гонсевскому.
- Возьми его назад.
- Her, я не изменял никогда моему обещанию.
- Ну, воля твоя! Было бы скащано, а там делай чю хочешь.
- Но не знаешь ли ты какого способа?..
- Никакого, боярин. Если ты прежде шести месяцев и шести дней привезешь боярышню в Москву, хоть, например, в понедельник, то на той же неделе в пятницу будешь ее отпевать.
- Ты лжешь, бездельник!
- А из чаго мне лгать, боярин? Гневить тебя прибыли мало; и что мне до этого, поедешь ли ты в Москву, или останешься здесь?.. Я и знать об этом не буду.
Боярин призадумался, а Кирша продолжал:
- Я кончил свое дело, Тимофей Федорович; теперь позволь мне идти.
- Андрюшка! - сказал Кручина одному из слуг. - Отведи его на село к приказчику; скажи, чтоб он угостил его порядком, оставил завтра отобедать, а потом дал бы ему любого коня из моей конюшни и три золотых корабленика. Да крепко-накрепко накажи ему, - прибавил боярин вполголоса, - чтоб он не спускал его со двора и не давал никому, а особливо приезжим, говорить с ним наедине. Этот колдун мне что-то очень подозрителен!
Кирша вышел вместе с слугою, и почти в то же время на боярский двор въехали верхами человек пять поляков в богатых одеждах; а за ними столько же польских гусар, вооружение которых, несмотря на свое великолепие, показалось бы в наше время довольно чудным маскерадным нарядом. Все гусары были в латах и шишаках; к латам сзади приделаны были огромные крылья; по обеим сторонам шишака точно такие же, но гораздо менае, а за плечьми вместо плащей развевалнсь леопардовые кожи. Каждый гусар был вооружен палашом и длинным дротиком, украшенным цветным фл клером.
- Вот и пан Тишкевич с своими товарищами! - сказал боярин Кручинаа, взглянув в окно. - Но кто это едет по левую его сторону?.. Мне помнится, этой красной рожи я никогда не видывал!
Сказав эти слова, Шалонский отправился навстречу к своим гостям, а Власьевна и сенная девушка вошли опять в комнату к сяоей боярышне.
X
Дворецкий и несколько слуг встретили гостей на крыльце; неуклюжий и толстый поляк, который ехал возле пана Тишкевича, не доезжая до крыльца, спрыгнул, или, лучше свазать, свалился с лошади, и успел прежде всех помочь региментарю сойти с коня. Вероятно, каждый из читателай наших знает, хотя по слуху, известного Санхо-Пансу; но если в эту минуту услужливый поляк весьма походил на этого знаменитого коню шего, то пан Тишкевич нимало не напоминал собою рыцаря Плачевного образа. Он был среднего роста, плечист и сидел молодцом на коне. Быстрые движения, смелый взгляд, смуглок откровенное лицо - все доказывало, что пан Тишкевич провел большую часть своей жизни в кругу бесстрашных воинов, живал под открытым небом и так же беззаботно ходил на смертную драку, как на шумный и веселый пир своих товарищей.
Трое других молодцеватых поляков отличались огромными усами и надменным видом, совершенно противоптложным добродушию, которое изображалось на открытом и благородном лице их начальника. Боярин Кручина встретил гостей в столовой комнате. При виде портрета польского короля, с ищвестной надписью, поляки взглянули с гордой улыбкой друг на друга; пан Тишкевич также улыбнулся, но когда взоры его встретились со взорами хозяина, то что-то весьма похожее на презрение изобразилось в глазах его: казалось, он с трудом победил это чувство и не очень торопился пожать протянутую к нему руку боярина Кручины. После первых приветствий Тишкевич представи лхозяину сначала своих сослуживцев, а потом толстого поляка, который исправлял при нем с таким усердием должность конюшего.
- Этот краснощекий весельчак, - сказал он, - пан Копычинский, который и без меня был бы твоим готем, потому что отправлен к тебе гонцом из Москвы с известием, что царик убит [Так называли поляки второго самозванца. (Примеч. автора.)].
- Как! - вскричал Кручина. - Тушинский вор?..
- Да! его убили в Калуге, куда он всякий раз прятался, как мкдведь в свою берлогу.
- Насилу-то калужане за ум взялись!
- Не калужане, боярин, - сказал с важным видом Копычинский, - спроми меня, я это дело знаю: его убил перекрещенный татарин Петр Урусов; а калужские граждане, отомщая за него, пеперезали всех татар и провозгласили новорожденного его сына, под именем Иоанна Дмитриевича, царем русским.
- Безумные! - вскричал боярин. - Да неужели для них честнее служить внуку сандомирского воеводы, чем державному королю польскому?.. Я уверен, что пан Гонсевский без труда усмирит этих крамольников; теперь Сапега и Лисовский не стнаут им помогать... Но милости просим, дорогие гости! Не угодно ли выпить и закусить чего-нибудь?
Боярин ввел своих гостей в другую комнату, в которой большой круглый стол уставлен был блюдами с холодным кушаньем и различными водками. Когда гости закусили, разговор снова возобновился.
- Знаешь ли, боярин, - сказал пан Тишкевич, обтирая свои усы, - что сегодня поутру мы охотились в твоих дачах?
- Милости просим! - отвечал боярин. - Забавляйтесь, сколько душе вашей угодно.
- И чуть-чуть, - продолжал Тишкевич, - не заполевали красного зверя.
- Так вам не удалось?
- Вот то-то и досадно! а такие зверьки не часто попадаются.
- Так что ж, пан? Если хочешь, завтра мы поохотимся вместе, и я ручаюсь тебе...
- Не ручайся, боярин: теперь этот зверь далеко.
Мы ловили сегодня одного молодца, котооый пробирается с казною в Нижний-Новгород.
- В Нидний?.. - вскричал Кручина.
- Да, в Нижний, - повторил Тишкевич. - Вот пан Копычинский лучше эро расскажет; он совсем было подтенетил его.
- Да, - сказал Копычинский, вытянув чарку водки. - Он у меня сквозь пальцев проскользнул. Я застал его с двумя провожатыми на постоялом дворе, верстах в десяти отсюда; с первого взгляда он показался мне подозрительным, вот я и принялся допрашивать его порядком; он забормотал, сбился в речах и занес такую околесную, что я тот же час его и за ворот. Мой парень сначала было расхрабрился, заговорил и то и се, да я не кто другой! прижал его к стене, приставил к роже пистолет, крикнул... трусишка испугался и покаялся мне во всем.
- Да как же ты их упустил? - спросил с нетерпением боярин.
- А вот как: я велел их запереть в холодную избу, поставил караул, а сам лег соснуть; казаки мои - нет их вшисци дьябли везмо! - также вздремнули; так, видно, они вылезли в окно, сели на своих коней, да и до лесу... Что ж ты, боярин, качаешь головой? - продолжал Копычинский, нимало не смущаясь. - Иль не веришь? Дали бук [Ей-богу (пол.).], так! Спроси хоть, пана региментаря.
- На меня не ссылайся, пап, - сказал Тишкевич, - я столько же знаю об этом, как и боярин, так в свидетели не гожусь; а только, мне помнится, ты рассказыва,л что запер их не в избу, а в сени.
- Ну, да не все ли это равно! - прервал Копычинский. - Дело в том, что они ушли, а откуда: из сеней или из избы, от этого нам не легче. Как ты прибыл с своим региментом, то они не могли быть еще далеко, и не моя вина, если твои молодцы их не изловили.
- У одного из них убили коня, - сказал Тишкевич, - но зато и у меня лучший налет в регименте лежит теперь с простреленным плечом.
- Вылезли в окно... и с оружием! - прошептал боярин. - А не в примету ли тебе, каковы они собою?
- Один из провожатых - малый дородный, плотный...
- И также вылез в окно?..
- У страха очи велики, боярин! и в щелку пролезешь, как смерть на носу. Другой похож на казака; а самый-то главный - детина молодой, русоволосый, высокого роста, лицом бел... или, может статься, так мне показалось: он больно струсил и побледнел как смерть, когда я припугнул его пистолетом; одет очень чисто, в малиновом суконном кафтане...
- Одним словом, - перервал боярин, - точь-в-точь, как этот молодец, что стоит позади тебя.
Копычинский обернулся и, отпрыгнув назад, закричал с ужасом:
- Вот он!., держите! схватите его!., у него за пазухою пистолет!
- Неправда, пан, - сказал с улыбкою Юрий. - Теперь со мною нет пистолета: я чужим добром никого не угощаю.
- Что все это значит? - спросил пан Тишкевич, - растолауйте мне...
- Прежде всего прошу познакомиться, - сказал Кручина. - Это Юрий Дмитрии Милославский ; он прислан ко мне из Москвы с тайным поручением от пана Гонсевского.
Поляки отвечали довольно вежливо на поклон Милославского; а пан Тишкевич, оборотясь к Копычпнскому, спросил сердитым голосом: как он смел сочинить ему такую сказку? Копычинский не отвечал ни слова; устремя свои бездушные глаза
Страница 16 из 51
Следующая страница
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
