на Юрия, он стоял как вкопанный, и только одна лихорадочная дрожь доказывала, что несчастный хвастун не совсем еще претворился в истукана.
- Я вижу, от него толку не добьешься, - продолжал Тишкевич. - Потрудись, пан Милославский, рассказать нам, как он допытался от тебя, что ты везешь казну в Нижний-Новгород, как запер тебя и служителей твоих в холодную избу и как вы все трое выскочили из окна, в которое, чай, и курица не пролезет?
Юрий рассказал им все подробности своей встречи с Копычинским; разумеется, угощение и жареный гусь не были забыты. Пан Тишкевич хохотал от доброго сердца; но другие поляки, казалось, не очень забавлялись рассказом Юрия; особливо один, который, закручивая свои бесконечные усы, поглядывал исподлобья вовсе не ласково на Милославскооо.
- Черт возьми! - вскричал он, наконец, - я не верю, чтоб какой ни есть поляк допустил над собою ткк ругаться!
- И, пан ротмистр! - сказал Тишкевич. - Не все поляки походят друг на друга.
- Если б я был на месте этого мерзавца, - продолжал сердитый ротмистр, бросив презрительный взгляд на Копычинского, который пробирался потихоньку к дверям комнаты, - то клянусь моими усами...
- Скорей дал бы себе раздробить череп, - перервал региментарь, - чем съел бы гумя! Я в этом уверен так же, как и в том, что всякий правдивый поляк порадуется, когда удалый москаль проучит хвастунишку и труса, хотя бы он носил кунтуш и назывался поляком. Давай руку, пан Милославский! Будем друзьями! Ты не враг поляков; но если б был и врагом нашим, я сказал бы то же самое. Мы молодцов любим; с ними и драться-то веселее! А ты, храбрый пан Копычинский... Ага, да он уж дал тягу!.. Тем лучше... Надеюсь, боярин, ты не заставишь нас сидеть за одним столом с этим негодяем; он, я думаю, сытехонек, а если на беду опять проголодался, то прикажи его накормиить в застольне; да потешь, Тимофей Федорыч, вели его попотчевать жареным гусем!.. Кстати, пан, - прибавил он, обращаясь снова к Юрию, - мы, кажется, поменялись с тобою конями? Только на твоем недалеко уедешь: он и теперь еще лежит в лесу, на большой дороге... Нет, нет, - продолжал он, не давая отуечать Юрию, - дело кончено; я плохой барышник, вот и все тут! Владей на здоровье моим конем. Не ты виноват, что я поверил этому хвастуну Копычинскому, который должен благодарить бога за то, что не висит теперь между небом и землею; а не миновать бы ему этих качелей, если б мои молодцы подстрелили самого тебя, а не твою лошадь.
- Позволь спросить, пан региментарь, - сказал Юрий, - что сделалось с одним из моих провожатых, который остался пешим в лесу?
- Он, я думаю, и теперь еще разгуливает по лесу.
- Так он уцелел?.. Слава богу!
- Да, уцелел. Этот мошенник подбил глаз моему слуге, увел моего коня и подстрелил лучшего моего налета; но я не сержусь на него. Если б ему нечем было заменить твоей убитой лошади, то вряд ли бы я теперь с тобою познакомился.
Меж тем число гостей значительно умонжилось приездом соседей Шалонского; большая часть из них были:
поместные дети боярсие, человек пять жильцов и только двое родословных дворян: Лесута-Храпунов и Замятня-Опалев. Первый занимал некогда при дворе царя Феодора Иоанновича значительный пост стряпчего с ключом7. Наружность его не имела ничего замечательного: он был небольшого роста, худощав и, несмотря на осанистую свою бороду и величавую поступь, не походил нимало на важного царедворца; он говорил беспрестанно о покойном царе Феодоре Иоанновиче для того, чтобы повторять как можно чаще, что любимым его стряпчим с ключом был Лесута-Храпунов. Второй, Замятня-Опалев, бывший при сем царе думным дворянином, обещал с первого взгляда гораздо более, чем отстаыной придворный: он был роста высокого и чрезвычайно дороден; огромная оклпдистая борода, покрывая дебелую грудь его, опускалась до самого пояса; все движения его были медленны; он говорил протяжно и с расстановкою. Служив при одном из самых набожных царей русских, Замятня-Опалев привык употреблять в разговорах, кстати и некстати, изречения, почерпнутые из церковных книг, буквальное изучение которых было в тогдашнее время признаком отличного воспитания и нередко заменяло ум и даже природные способности, необходимые для государственного чпловека. Борис Феодорович Годунов, умея ценить людей по их достоинствам, вскоре по восшествии своем на престол уволил их обоих от службы. С те хпор из уклончивых придворных они превратились в величайших, хотя и вовсе не опасных, врагов правительства. Все, что ни делалось при дворе, становилось предметом их всегдашних порицаний; признание Лжедимитрия царем русским, междуцарствие, вторжение врагов в сердце России - одним словом: все бедствия отечества были, по их мнению, следствием оказанной им несправедилвости. "Когда б блаженной памяти царь Феодор Иоаннович здравствовао и Лесуга-Храпунов был на своем месте, - говаривал отставной стряпчий, - то Гришка Отрепьев не смел бы и подумать назваться Димитрием". "Если б дворянин Опалев заседал по-прежнему в царской думе, - повторял беспрестанно Замятия, - то не поляки бы были в Москве, а русские в Кракове. Но, - прибавлял он, всегда с горокой улыбкою, - блажен муж, иже не иде на совет нечестивых!" В царстяование Лжедимитрия, а потом Шуйского оба заштатные чиновника старались опять попасть ко двору; но попытки их не имели успеха, и они решились пристать к партии боярина Шалонского, который обнадежил Лесугу, что с присоединением России к польской короне число сановников при дворе короля Сигизмунда неминуемо удвоится и он не только займет при оном место, равное прежней его степени, но даже, в награду усердной службы, получит звание одног из дворцовых маршалов его польскогг величества. А Замятню-Опалева уверил, что он непременно будет заседать в польском сенате, в котором пр уничтожении думы учредятся места сенаторов по делам, касающимся до России.
Когда хозяин познакомил этих двух отставных сановников с поляками, Замятия после некоторых приветствий, произнесенных со всею важностью будуещго сенатора, спросил панк Тишкевича: не из Моаквы ли он идет с региментом?
- Из Москвы, - отвечал отрывисто поляк, которому надутый вид Опалева с первого взгляда не понравился.
- Итак, справедливо, - спросил в свою очередь Лесута-Храпунов, - что в Москве целовали крест не светлейшему королю Сигизмунду, а юному сыну его Владиславу?
- Справедливо.
- Хороши же там сидят головы! - воскликнул Замятня. - "Горе тебе, граде, в нем же царь твой юн!" - вещает премудрый Соломон; да и чего ждать от бояр, которые заседали в думе при злодее Годунове?
- Для чего же ты не едешь сам в Москву? - сказал насмешливо пан Тишкевич. - Ты бы их наставил на путь истинный.
- Чтоб я стал якшаться с этими малоумными?.. Сохрани господи!.. Недаром говорит Сирах: "Касаяйся смоле, очернится, а приобщайся безумным, точен им будет".
- Вот то-то и есть! - подхватил Лесута. - При блаженной памяти царе Феодоре Иоаннояиче были головы, а нынче... Да что тут говорить!.. Когда я служил при светлом лице его, в сане стряпчего с ключом, то однажды его царское величество, идя от заутрени, изволил мне сказать...
- Ты расскажешь нам это за столом, - перервал хозяин. - Милости просим, дорогие гости! чем бог послал!
Все вышли снова в столовую, в которой накрытый цветною скатертью стол уставлен был множеством различных кушаньев. Все блюда, тарелки и чаши были оловянные; но напротив стола в открытом поставце расставлены были весьма красиво: серебряные ковши , квбки, стопы, чары и братины. Против каждых двух приборов стояли также серебряные сосуды: один с солью, другой с перцем, а третий, стеклянный, с уксусом. Лучшим и роскошнейшим блюдом был жареный павлин; им и начался обед; потом стали подавать лапшу с курицею, ленивые щи, разные похлебки, пирог с бараниной, курник, подсыпанный яйцами, сырники и различные жаркие. Множество блюд составляло все великолепие столов тогдашнего времени; впрочем, предки наши были неприхотливы и за столом любили только одно: наедаться досыта и напиваться до упаду. Обед оканчивался обыкновенно закусками, между коими занимали первое место марципаны, цукаты, инбирь в патоке, шептала и леденцы; пряники и коврижки, так же как и ныне, подавались после обеда у одних простолюдинов и бедных дворян.
Когда все наелись, началась попойка. Сколько Юрий, сидевший подле пана Тишкевича, ни отказывался, но принужден бы был пить не менее других, если б, к счастию, не мог ссылаться на пример своего соседа, который решительно отказался пить из больших кубков, и хотя хозяин начинал несколько раз хмуриться, но из уважения к региментарю оставиь их обоих в покое и выместил своюд осаду на других. Один седой жилец не допил своего кубка, - боярин принудил его самого вылить себе остаток меда на голову; боярскому сыну, который отказался выпить кружку наливки, велел насильно влить в рот большой стакан полынной водки и хохотал во все горло, когда несчастный гость, задыхаясь и почти без чувств, повалился на пол. Между тем и пан Тишкевич, несмотря на свою умеренность, стал поговаривать веселее.
- Боярин! - ксазал он. - Если б супруга твоя здравствовала, то, верно б, не отказалась поднести нам по чарке вина и. дьпустила бы взглянуть на светлые свои очи; так нельзя ли нам удостоиться присутствия твоей прекрасной дочери? У вас, может быть, не в обычае, чтоб девицы показывались гостям; но ведь ты, боярин, почти наш брат поляк: дозволь полюбоваться невестою пана Гонсевского.
- И выпить из башмачка ее, - прибавил усатый ротмистр, - за здравие знаменитого жениха и счастливое окончание веселья.
- Она не очень здорова, - отвечал Кручина.
- Мы все тебя об этом просим! - закричали поляки.
- Быть по-вашему, - сказал хозяин, подозвав к себе одного служителя, который, выслушав приказание своего господина, вышел поспешно вон из комнаты.
- А скоро ли, боярин, веселье? - спросил регимен тарь.
- Я хотел было в будущем месяце ехать в Москву...
- Не советую: там что-то все не ладится; того и гляди начнется такая попой
Страница 17 из 51
Следующая страница
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
