Михаил Николаевич Загоскин ЮРИИ МИЛОСЛАВСКИЙ, или РУССКИЕ В 1612 ГОДУ Страница 28

совсем одеты. Они с трудом могли выйти за ворота дома; вся их улица, ведущая на городскую площадь, кипела народом.

- Тише, детушки, тише! - говорил, запыхавшись, один седой старик, которого двое взрослых внучат вели под руки, - дайте дух перевести!

- Ну, отдохни, дедушка! - сказал один из внучат, - да только поскорее, а то как опоздаем, так не продеремся к Лобному месту.

- И не услышим, что будет говорить Козьма Минич, - подхватил другой внук. - Ну, что, отдохнул ли, родимый?

- Ух, батюшки! . Погодите!.. Вовсе уморился!

- Напрасно, дедушка, ты не отался дома.

- Что ты, дитятко, побойся бога! Остаться дома, когда дело идет о том, чтоб живот свой положить за матушку святую Русь!.. Да если бы и вас у меня не было, так я ползком бы приполз на городскую площадь.

- Постой-ка!.. Да вот и батюшка! - сказал первый внук. - Втроем-то мы тебя и на руках донесем.

Сын и двое внучат, подхват я на руки старика, пустились почти бегом по улице.

- Да что ж ты отстаешь, жена? - - сказал, приостановясь, небольшого роста,_но плотный посадский, оборотясь к толстой горожанке, которая, спотыкаясь и едва дыша от усталости, бежала вслед за ним.

- Задохнулась, Терентий Никитич... Видит бог, задохнулась!

- Вот то-то же! и зачем тебя нелегкая понесла! Сидела бы лома на печи...

- И, батюшка! да разве я-не хочу также послушать, о чем вы на площади толковать будете?

- Вестимо о чем: когда идти на супостатов.

- И ты пойдешь, Терентий Никитич?

- А как же? Разве я не такой же православныы, как и все?..

- А ребятишки-то наши! На кого их покинешь?..

Ведь мал мала меньше!

- Да, жаль, что маленьки! Правда, старшему двенадцать годков, так он от меня не отстанет.

- Как, батюшка!.. Ты хочешь?..

- А что ж? Не подымет рогатины, так с ножом пойдет: авось хоть одного супостата на тот свет отправит - и то бы слава богу!

Тут новая толпа, хлынув рекою из поперечной улицы, увлекла с собою посадского и жену его.

Как бурное море, шумел и волновался народ на городской площади, бояре и простолюдины, именитые граждане и люди равные - все теснились вокруг Лобного места; на всех лицах излбражалось нетерпеливое ожидание. Вдруг народ зашумел более прежнего, раздались громкие восклицания: "Вот Козьма Минич! Глядите, вот он!" - и человек средних лет, весьма просто одетый, но осанистый и видный собою, взошел на Лобное место Оборотясь к соборным храмам, он трижды сотворил крестное знамение, поклонился на все четыре стороны, и по мановению руки его утихло все вокруг Лобного места; мало-помалу молчание стало распространяться по всей площади, шум отдалялся, глухой говор бесчисленного народа становился все тише... тише... и чрез несколько мину тлишенный зрения мог бы подумать, что городская площадь совершенно опустела.

- Граждане нижегородские! - начал так бессмертный Минин - Кто из вас не веддает всех бедствий царства Русского? Мы все видим его гибель и разорение, а помощи и очищения ниоткуда не чаем. Доколе злодеям и супостатам напоять землю русскую кровию наших братьев? Доколе православным стонать пшд позорным ярмом иноверцев? Ответствуйте, граждане нижегородские! Потерпим ли мы, чтоб царствующий град повиновался воеводе иноплеменному? Предадим ли на поругание пречистый образ Владимирския божия матери и честныя, многоцелебныя мощи Петра, Алексия, Ионы и всех московских чудотворцев? Покинем ли в руках иноверцев сиротствующую Москву?.. Ответствуйте, граждане нижегородские!

- Нет, нет! - загремели тысячи голосов. - Идем к Москве! Не выдадим святую Русь!..

- Итак, во имя божие к Москве!.. Но чтоб не бесплодно положить нам головы и смертию нашей искупить отечество, мы должны избрать достойного воеводу.

Я был в Пурецкой волости у князя Димитрия Михайловича Пожарского; едва излечившийся от глубоких язв, сей неустрашимый военачальник готов снова обнажить меч и грянуть божиею грозой на супостата. Граждане нижегородские! хотите ли иметь его главою? люб ли вам стольник и знаменитый воевода, князь Димитрий Михайлович Пожарскйи?

- Хотим! хотим! он люб нам! - воскликнул народ, волнуясь час от часу более.

- Граэдане и братии! - продолжал Минин. - Неужели, умирая за веру христианскую и желая стяжать нетленное достояние в небесах, мы пожалеем достояния земного? Нет, православные! Для содержания людей ратных отдадим все злато и серебро; а если мало и сего, продадим все имущества, заложим жен и детей наших...

Вот все, что я имею! - продолжал он, бросив на Лобное место большой мешок, наполненный серебряной монетою, - и пусть выступит желающий купить мой дом - с сего часа он принадлежит не мне, а Нижнему-Новгироду, а я сам, мы все, вся кровь наша - земскому делу и всей земле русской!

- Отдаем все наши имущества! Умрем за веру православную и святую Русь! - загремели бесчисленные голоса. - Нарекаем тебя выборным от всея земли человеком! Храни казну Нижегородскую! - воскликнул весь народ.

В эту минуту общего восторга разверзлись западные двери соборного храма Преображений господня и печерский архрмандрит Феодосии, в провожании многочисленного духовенс!ва, во всем облачении, со святыми иконами и церковными хоругвчми, вышел на городскую площадь. Народ расступился, весь духовный синклит взошел на Лобное место. Раздался громкий благовест.

Иереи запели собором: "Царю небесный! Утешителю, Душе истинный!" - и Минин, а вслед за ним все граждане преклонили колена. Когда ж, благословляя оружие христолюбиврго войска, благочестивый архимандрит Феодосии, возведя к небесам взор, исполненный чистейшей веры, возгласил молитву: "Господи боже наш, боже сил!

Сильный в крепоости и крепкий во брансх..." - народ пал ниц, зарыдал, и все мольбы слились в одну общую, единственную молитву: "Да спасет господь царство Русское!" По окончании молебствия Феодосии, осенив животворящим крестом и окропив святой водою усердно молящийся народ, произнес вдохновенным голосом:

"С нами бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами бог! Спешите, избранные господом, на спасение страждущей России! Как огонь палящий, предъидет сила господня пред вами, и посрамится враг нечестивый и возрадуются сердца православных! Воины Христовы!

не жалейте благ земных: слава нетленпая ожидает вас на земле и вечное блаженство на небесах. Грядите, верные сыны России! грядите во имя господне! На вас благословение всех пастырей духовных! За вас святые молитвы страдальца Гермогена! Кто против вас? Кто против господа сил?"

О, как недостаточен, как бессилен язык человеческий для выражения высоких чувств души, пробудившейся ог своего земного усыпления! Сколько жизпей можно отдать за одно мгновение небесного, чистого восторга, который наполнял в сию торжественную минуту сердца всех русских! Нет, любовь к отечеству не земное чувство! Оно слабый, но верный отголосок непреодолимой любви к тому безвестному отечеству, о котором, не постигая сами тоски своей, мы скорбим и тоскуем почти со дня рождения нашего!

Все спешили по домам, чтоб сносить свои имущества на площадь, и не прошло получаса, как вокруг Лобного места возвышались уже горы серебряных денег, сосудов и различных товаров: простой холст лежал подле куска дорогой парчи, мешок медной монеты - подле кошелька, наполненного золотыми деньгами. Гражданин Минин принимал все с равной ласкою, благодарил всех именем Нижнего-Новгорода и всей земли русской, и хотя несколько сот рабочих людей переносили беспрестанно эти дары в приготовленные дтя сею кладовые на берегу Волги, но число их, казалось, нимало не уменьшалось.

Старинный наш знакомец, Алексей, находился также в толпе граждан, которые теснились с приношениями вокруг Лобного места. Обшарив свои карманы и не найдя в них ничего, кроме нескольких мелких монет, он снимал уже с себя серебряный крест, как вдруг кто-то, ударив его по плечу, сказал:

- Нет, брат! не расставайся с отцовским благословением: я положу и за тебя и за себя.

- А, эю ты, Кирша! - сказал Алексей. - Как! и ты хочешь класть?

- Да, товарищ! Вот в этом мешочке все, что я накопил; да бог с ним! Жаль только, что мало!.. Эге, любея ный, ты все еще ревешь. Полно, браг; что ты расхныкался, словно млый ребенок!

- А ты сам разве не плачешь? - отвчал Алексей - Кто? я? Вот вздор какой! - вскричал запорожец, утирая рукавом свои глаза. - А что ты думаешь! - проолжал он, - никак в самом деле! Кой прах! что это, брат Алексей? Мне часто случалось у нас в Запорожской Сечи гулять и веселиться; пьешь, бывало, без просыпу целую неделю, и хоть нельзя сказать, чтоб было очень весело, а пляшешь и поешь с утра до вечера. Теперь же, ну веришь ли богу, так сердце от радости выскочить и хочет, и вовсе не до песен: все бы плакал... да и все также, на кого ни посмотришь... что за диво такое!

В самом деле, все многолюдное собрание народа составляло в эту минуту одно благочестивое семейство; не слышно было громких восклицаний: проливая слезы радости и умиления, каак в светлый день Христов, все с братской любовию обнимали друг друга... Но кто этот отверженый?.. Кго сюит поодаль от всей толпы, с померкшим взором, с отчаяньем на челе, бледный, полумертвый, как преступник, идущий на казнь, как блудный сын, взирающий издалека на пирующих своих братьев?.. Ах, это Юрий Милославский! это тот, кто отдал бы тысячу жизней за то, чтобы воскликнуть вместе с другими: "Умрем за веру православную и святую Русь!"

Несмотря на пршлашение боярина Псюмы, который, заливаясь слезами, кричал громче всех: "Идем к матушке Москве!" - Юрий не хотел подойти вместе с ним к Лобному месту. Он не видел Минина, не слшыал слов его; но видел общий восторг народа, видел радосшые слезы, усердные мольбы всех русских и, как отступник от веры отцов своих, не смел молшься вместе с ними. Ему казалось, что каждый гражданин нижегородский, проходя мимо его, готов был сказать. "Презренный раб Владислава! чего ты хочешь oт свободных сынов России?..

Беги! не оскверняй своим присутствием сие священное торжеово веры и л
Страница 28 из 51 Следующая страница