Туренин! - сказал с низким поклоном дьяк Семен Самсонов, - в речах твоих много разума, хотя ты напрасно возвеличил могущество врагов наших. Нам известно бессилие ляхов; они сильны одним несогласием нашим; но ты изрек истину, говоря о междоусобиях и крамолах, могущих возникнуть между бояр и знаменитых воевод, а посему я мыслю так: нижегородцам не присягать Владиславу, но и не ходить к Москве, а сбирать войско, дабы дать отпор, если ляхи замыслят нас покорить силою; Гонсевскому же объявить, что мы не станем целовать креста королевичу польскому, пока он не прибудет сам в царствующий град, не крестится в веру православную и не утвердит своим царским словом и клятвенным обещанием договорной грамоты, подписанной боярскою думой и гетманом Жолкевским.
- Я мыслю то же самое, - сказал боярин Мансуров. - Безвременная поспешность может усугубить бедствия отечества нашего. Мой ответ пану Гонсевскому не ждать от нас покорности, доколе не будет исполнено нее, что обещано именем Владислава в договорной грамоте; а нам ожидать ответа и к Москве не ходить, пока не получим верного известия, что король Сигизмунд изменил своему слову.
- Мы согласны во всем с боярином Мансуровым, - сказали воеводы Михаил Самсонович Дмитриев и стольник Левашев.
- И мы также! - вскричали все дворяне московских полков.
Князь Черкасский вскочил с своего места.
- Как! - сказал он, бледнея от гнева и досады, - вы согласны признать Владислава царем русским?
- Да, если он сдержит свое обещание, - отвечал спокойно Мансуров.
- Признать своим владыкою неверного поляка! - перервал Образцов.
- Он отречется от своей ереси, - возразил дьяк Самсонов.
- Кто нейдет к Москве, тот изменник и предатель! - вскричал Черкасский.
- Изменник и предатель! - повторил Барай-Мурза.
- Князь Димитрий! - сказал Мансуров, - и ты, Мурза Алеевич Кутумов! не забывайте, что вы здесь не на городской площади, а в совете сановников нижегороюских. Я люблю святую Русь нк менее вас; но вы ненавидите одних поляков, а я ненавижу еще более крамолы, междоусобие и бесполезное кровопролитие, противные господу и пагубные для нашего отечества. Если ж надобно будет сражаться, вы увидите тогда, умеет ли боярин Мансуров владеть мечом и умирать за веру православную.
- Боярин! - сказал Образцов, - когда мы не согласны меж собою, то пусть решит весь Нижний Новгород, кто из всех нас любит более свое отечество.
- Вы это сейчас увидите, бояре и сановники нижегородские, - сказал Минин, вставая с своего места и пьклонясь почтительно всем присутствующим.
- Да ты еще ничего не говорил, Козьма Минч, - вскричал Черкасский. - Говори, говори, чья сторона правее!
- Не мне, последнему из граждан нижегородских, - отвечал Минин, - быть судьею между именитых бояр и воевод; довольно и того, что вы не погнушались допустить меня, простого человека, в ваш боярский совет и дозволили говорить наряду с вами, высокими сановниками царства Русского. Нет, бояре! пусть посредником в споре вашем будет равный с вами родом и саном знаменитым, пусть решит, идти ли нам к Москве, или нет, посланник и друг панаТонсевского.
- Что ты, Минин! в уме ли? - вскричал Черкасский.
- Юрий Дмитрич, - продолжал Минин, обращаясь к Милославскому, - ты исполнил долг свой, ты говорил, как посланник гетмана польского; теперь я спрашиваю тебя, сына Димитрия Юрьевича Милославского, что должны мы делать: идти ли к Москве, или покориться Сигизмунду?
Яркий румянец покрыл лицо Юрия; он приподнялся до половины, хотел что-то сказать, но вдруг остановился и с судорожным движением закрыл рукою глаза свои.
- Боярин! - продолжал Минин, - если бы ты не целовал креста Владисллаву, если б сегодня молился вместе с нами на городской площади, если б ты был гражданином нижегородским, что бы сделал ты тогда?
Отвечай, Юрий Дмитрич!
- Что сделал бы я? - сказал Юрий, устремив сверкающий взор на Минина. - Чтш сюелал бы я?.. Положил бы мою голову за святую Русь!
- Что ты, Юрий Дмигрич! - шепнул Туренин.
- Молчи, боярин! - вскричал Милославский с возрастающим жаром. - Это выше всех сил моих! Так, граждане нижегородские! я умер бы, благословляя господа, допустившего меня пролить всю кровь за веру православную. К Москве, верные и счастливые нижегородцы! Спасайте угнетенных ваших братьев! Они ждут вас. Они рабы поляков, а не подданные Владислава.
Не верьте Сигизмунду: он вечный и непримиримый враг наш; не страшитесь поляков - их многочисленная рать страшна для одних безоружных жителей московских.
Спештте, храбрые нижегородцы! спешите водрузить хоругвь спасителя на поруганных стенах священного Кремля! Вы свободны, вы не присягали иноплеменнику. А я...
я добровольно поклялся быть верным Владиславу; я не могу умереть вместе с вами! Но если не оружием, то молитвами буду участвовать в святом и великом деле вашем. Так, граждане нижегородские! Я удалюсь в обитель преподобного Сергия; там, облеченный в одежду инока, при гробе угодника божия стану молиться день и ночь, да поможет вам господь спасти от гибели царство Русское.
Юрий замолчал; крупные слезы грабом катились по лицу его. Пораженные неожиданною речью Милославского, все присутствующие онемели от удивления. Несколько минут продолжалось общее молчание; вдруг опрокинутый стол с громом полетел на пол, и князь Черкасский, перескочив через него, бросился на шею к Милославскому.
- Прости меня, любезный! - кричал он, прижимая его к груди своей, - я обидел тебя!.. Пусть осмелится кто-нибудь сказать, что ты не сын моего друга Милославского!
- Да, да, пусть попытается кто-нибудь! - повторил Барай-Мурза.
- Ты достоин быть нижегородцем, Юрий Дмитрич! - сказал Образцов, пожимая его руку.
Минин не говорил ни слов, но с нежностию отца смотрел на Юрия и утирал потихоньку текущие из глаз слезы.
- Итак, - продолжал Черкасский, - теперь, кажется, нам спорить не о чем, идем ли к Москве?
- Идем! - вскричали почти все присутствующие.
- К Москве так к Москве! - сказал боярин Мансуров. - Дождемся князя Пожарского да с божьим благословением...
- Но кто же будет главою царства Русского? - спросил дьяк Самсонов.
- Прежде очистим Москву, а там уж подумаем, - отвечал Мансуров.
- Изберем всей землей в цари кого бог даст! - сказал Образцов.
- И поклянемся, - прибавил Мансуров, - жить дружно, забывать всякую вражду, а помнить одного бога и святую Русь!
- Насилу-то и ты заговорил, молодец! - закричал Черкасский. - Пусть дьяки и бояре, которые нпчем не лучше дьяков, - прибавил он, взглянув на Туренина, - заседают в приказах, а в воинскую думу им бы и носа не надобно показывать.
- Теперь, Юрий Дмитрич, - сказал боярин Мансуров, - ты можешь отвезти наш ответ Гонсевскому.
- Не лучше ли остаться с нами, - перревал Черкасский, - и подраться с поляками?
- Нет, боярин: бог карает клятвопреступников:
пока я ношу меч - я подданный Владислава.
- Юрий Дмитрич, - сказал Мансуров, - мы дозволяем тебе пробыть завтрашний день в Нижнем-Повгороде; но я советовал бы тебе отправиться скорее: завтра же весь город будет знать, что ты прислан or Гонсевского, и тогда, не погневайся, смотри, чтоб с тобой не случилось того же, что с князем Вяземским. Народ пощчас бывает глуп: как расходится, так его ничем не уймешь.
- Прощай, боярин! - сказал Минин. - Дай бог тебе счастия! Не знаю отчего, а мне все сдается, что я увижу тебя опять не в монашеской рясе, а с мечом в руках, и не в святой обители, а на ратном поле против общих врагов наших.
Милославский, уходя, заметил, что боярина Туренина не было уже в коммнате. У самых дверей дома встретил его Алексей; он казался очень встревоженным.
- Я больше часу дожидаюсь тебя здесь, Юрий Дмитрич, - сказал он. - Знаешь ли что? Ведь хозяинто наш недобрый человек!
- Что ты хочешь сказать?
- А то, что мы из одного омута попали в другой.
Воля твоя, боярин! сердись на меня или нет, а я, не спросись тебя, перетащил наши пожитки на постоялый двор, вот тот, что возле самой пристани.
- Для чего ты это сделал?
- А вот для чего. Знаешь ли, кто теперь спрятан в дому у боярина Туренина?.. Тот самый разбойник, который вчера в лесу хотел нас ограбить!
- Неужели?
- Да добро бы один, а то с ним еще четверо пострелов, из которых каждый уберет нас обоих. Как ты пошел сюда, я вышел поглядеть на улицу и присел у самых ворот за столбом. Этак около сумерек - гляжу, крадутся пятеро молодцов вдоль забора; я-то за столбом им был не в примету, а мне все было видно. Вот один из них шмыг в ворота! глядь - тот самый разбойник, которого Кирша называл Омляшем. Он перемолвил словца два с дворецким, махнул товарищам, и они шасть на двор. Пошептались, потолковали меж собой, да и полезли все на сенник. Вот, боярин, и я смекнул, что дело плоховато; тотчас все наши пожитки и конскую сбрую вытащил потихоньку за ворота да ну-ка скорей выводить лошадей будто б на водопой; навьючил на одну все наше добро, да и был таков. Хорошо еще, что некому было за мной присмотреть: дворецкий, видно, заболтался с своим гостьми, другие слуги пошли шататься по городу, а конюха так пьяны, что лыка не вяжут.
- Ты хорошо сделал, Алексей. Я и сам не слишком доверяю нашему хозяину.
- Да он сущий Иуда-предатель! сегодня на площади я на него насмотрелся: то взглянет, как рублем подарит, то посмотрит исподлобья, словно дикий зверь.
Когда Козьма Минич говорил, то он съесть его хотел глазами; а как после подошел к нему, так - господи боже мой! откуда взялися медовые речи! И молодец-то он, и православный, и сын отечества, и бог весть что!
Ну вот так мелким бесом и рассыпался!
В продолжение этого разговора они дошли до городских ворот, и когда вышли в предместие, то Юрий увидел, что кто-то идет за ними следом. Несмотря на умножающуюся ежеминутно темноту, Милославский заметил, что всякий раз, когда он оглядывался назад, этот человек старался прятаться за углы доов. Юр
Страница 31 из 51
Следующая страница
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
