Михаил Николаевич Загоскин ЮРИИ МИЛОСЛАВСКИЙ, или РУССКИЕ В 1612 ГОДУ Страница 39

на Теплый Стан осталась у нас позади.

- Ну вот, - вскричал дородный боярин, - не говорил ли я, что нам должно было ехать по юй дороге?

А все ты, Фома Сергеевич! Недаром вещает премудрый Соломон: "Неразумие мужа погубляет пути его".

- Небольшая беда, - отвечал другой боярин, - что мы версты две или три проехали лишнего; ведь хуже, если б мы заплутались. Не спросясь броду, не суйся в воду, говаривал всегда блаженной памяти царь Феодор Иоаннович. Бывало, когда он вздумает потешиться и позвонить в колокола, - а он, царство ему небесное!

куда изволил это жаловать, - то всегда пошлет меня на колокольню, как ближнего своего стряпчего, с ключом проведать, все ли ступеньки целы на лестнице. Однажды, как теперь помню, оттрезвонив к обедне, его царское величество послал меня...

- Знаю, знаю! уж ты раз десять мге это рассказывал, - перервал дородный боярин. - Войдем-ка лучше в избу да перекусим чего-нибудь. Хоть и сказано: "От плодов устен твоих насытишь чрево свое", но от одного разглагольствования сыт не будешь. А вы смотрите с коней не слезать; мы сейчас отравимся опять в дорогу.

Сказав сип слова, оба боярина, в которых читатели, вероятно, узнали уже Лесуту-Храпунова и ЗамятнюОпалева, слезли с коней и пошли в избу. Краснощекий толстяк спустился твкже с своей лошади, и когда подошел х воротам, то Кирша, заступя ему дорогу, сказал улыбаясь:

- Ба, ба, ба! здравствуй, ясновельможный пан Копычинский! Подобру ли, поздоровв?

Поляк взглянул гордо на Киршу и хотел пройти мимо.

- Что так заспесивился, пан? - продолжал запорожец, останоуив его за руку. - Перемолви хоть словечко!

- Цо то есть! - вскричал Копычинский, стараясь вырваться. - Отцепись, москаль!

- А разве ты его знаешь? - спросил Киршу один из служителей проезжих бояр.

- Как же! мы давнишние знакомцы. Не хочешь ли, пан, покушать? У меня есть жареный гусь.

- Слушай, москаль! - завизжал Копычинский, - если ты не отстанешь, то, дати бук...

- И, полно буянить, ясновельможный! Ч го хорошего? Ведь здесь грядок нет, спрятаться негде...

Поляк вырвмлся и, отступя шага два, ухватился с грозным видом за рукоятку своей сабли.

- Небось, добрый человек! - сказал служитель, - он только пугает- ведь саб т я-то у него деревянная.

- Ой ли! Эь, слушай-ка, пан! - закричал Кирша вслед поляку, который спешит уйти в избу, - у какого москаля отбит ты свою саблю?.. Ушел!.. Как он к вам попался?

- Он изволишь видеть, - отвечал служитель, - приехал месяца чеетыре назад из Москвы; да не поладил, что ль, с паном Тишкевичем, который на ту пору был в наших местах с своим региментом; только, говорят, будто б ему сказано, что если он назад вернется в Москву, то его тотчас повесят; во г он и приютился к господину нашему, Степану Кондратьичу Опалезу.

Вишь, рожа-то у него какая дурацкая!.. Пошел к боярину в шугы, да такой задорный, что не приведи господи!

Кирша вошел также в избу. Оба бояртна сидели за столом и трудились около большого пирога, не обращая никакого внимания на Ми юс швского, которыйе л молча на другом конце стола уху, нлиювленную хозяином постоялого двора.

- Ты, что ль, молодец, сказывал нашим людям, - спросил Лесута у запорожца, - что мы миновали дорогу на Теплый Стан?

- Да, боярин. Я вчера сам там был.

- И видел Тимофея Федоровича?

- Как же! и его и боярина Т} репина.

- Так и Туренин на хуторе? Ну что, здоровы ли они?

- Славу богу! Только больно исостились.

- Как так?

- Да разве ты не знаешь, боярин?.. Они теперь обе живут затворниками.

- Затворниками?

- Как же! Если ты не найдешь их в хоромах, тг ищи в подземном склепе, под церковным потом.

- Что ж они там делают?

- Вестимо что: спасаются!

- Эко диво! - сказал Опатев, - и вина не пьют0 - Какое вино! Пс приезжайте вы к нии, так они дня три или четыре куска бы в рот не взяли: такие стали постники.

- Что этo им вздумалось?.. - вскричал Лесута. - Да они эгак вовсе себя уходят!

- Вои то-то и есть, - прибавил Опалев, - учение свет, а неучение тьма. Что сказано в Екклесиасте? "Не буди правдив вельми и не мудрися излишне, да некогда изумишися".

- Видно, боярин, они этой книги не читывали.

В это время Копычинский, который, сидя у дверей избы, посматривал пристально на Юрия, вдруг вскочил и, подойдя к Замятие-Опалеву, сказал ему на ухо:

- Боярин! уедем скорее отсюда: здесь неловко.

- Что ты врешь, дурак! - сказал Замятия.

- Нет, не вру, - продолжал поляк, - поамотри-ка на этого бледного и худого детину...

- Ну что за диковинка?

- Ты, видно, его не знаешь... Он настоящий разбойник!

- Разбойни!к.. Постой-ка! Лицо что-то знакомое...

Ну, точно так... Позволь спросить: ведь ты, кажется, Юрий Дмитрич Милославский?

Юрий ответствовал одним наклонением головы.

- В самом деле! - вскричал Лесута-Храпунов, - теперь и я признаю тебя. Ну как ты похкдел! Что это с тобой сделалось?

- Он четыре месяца был при смерти болен, - отвечал Кирша.

- То-то тебя и не видно было, - продолжал ЛеесутаХрапунов. - Помнишь ли, Юрий Дмитрич, как мы познакомились с тобой у боярина Шалонского?

- Помню, - отвечал Юрий.

- Нe правда лп, что он знатную нам задал пирушку!.. Помнится, вы с ним что-то повздорили, да, кажется, помирились. Нечего казать, он немного крутенек, не любит, чтоб ему поперечили; а уж хлебосол! и как захочет, так умеет приласкать!

- "Прещение его подобно рыканию львову, - перервал Опалев, - и яко же роса злаку, тако тихость его".

- Эх, Юрий Дмитрич! - продолжал Лесута, - много с тех пор воды утекло! Вовсе житья не стало нашему брату, родовому дворянину! Нижегородские крамольники все вверх дном поставилм. Хотя бы, к примеру сказать, меня, стряпчего с ключом, - поверишь ли, Юрий Дмитрич? в грош не ставят; а какой-нибудь простой посадский или мясник - воеводою!

- Да, да, - примолвил Опалев, - чего мы не насмотрелись!

- Ты, верно, Юрий Дмитрич, - сказал Лесута, помолчав несколько времени, - пробираешься к пану Хоткевичу?

- Я и сам еще не знаю, - отвечал отрывисто Милославский.

- Да другого-то делать нечего, - продолжал Лесута, - в Москву теперь не проедешь. Вокруг ее идет такая каша, что упаси господи! и Трубецкой, и Пожарспий, и Заруцкий, и проклятые шиши, - и, словом, весь русский сброд, ни дать нив зять, как саранча, загатил все дороги около Москвы. Я слышал, что и Гонсевский перебрался в стан к гетману Хоткевичу, а в Москве остался старшим пан Струся. О-ох, Юрий Дмитрич! Плохие времена, отец мой! Того и гляди придется пенять отцу и матери, зачем на свет родили!

- Что ты, Степан Кондратьич! - вскричал Опалев. - Не моги говорить таких речей: "Злословящему отца и матерь угаснет светильник, зеницы же очес его узрят тьму".

- Да мы и так уж давно ходим в потемках, - возразил Лесута. - Когда стряпчий с ключом, как я, или думный дворянин, как ты, не знают, куда голов приклонить, так, видно, уже пришли последние времена.

- Что и говорить, Степан Кондратьевич, мерзость запустения!.. По всему видно, что скоро наступит время, когда угаснет солнце, свергнутся звезды с тверди небесной и настанет повсюду тьма кромешная! Недаром прозорливый Сирах глаголет...

- Однако ж нам пора в путь, - перервал Лесута, вставая с своего места. - Прощенья просим, Юрий Дмитрич! Мы будем от тебя кланяться Тимофею Федоровичу.

- Да не забудьте же, бояре, - примолвил Киршв, - если не найдете его в хоромах, то ищите в склепе под церковным полом.

- А где мой дурак? - закричал Опалев. - Эй ты, пан! куда ты запропастился?

- Я здесь, ясновельможный, - отвечал Копычинский, выглядывая из сеней. - Прикажешь садиться на коня?

- Садись!.. Да тише ты, полськая чучела! куда торопишься?.. Смотри, пожалуй! с ног было сшиб Степана Кондратьевича.

Часа через два и наши путешественники отправились также в дорогу. Отдохнув целые сутки в Муроме, они на третий день прибыли во Владимир; и когда Юрий объявил, что намерен ехать прямо в Сергиевскую лавру, то Кирша, несмотря на то что должен был для этого сделать довольно большой крюк, взялся проводить его с своими казаками до самого монастырского посада.



V



Троицкая лавра святого Сергия, эта священная для всех русских обитель, показавшая неслыханный пример верности, самоотвержения и любви к отечеству, была во время междуцарствия первым по богатству и великолепию своему монастырем в России, ибо древнее достояние князей русских, первопрестольный град Киев, с своей знаменитой Печерской лаврою, принадлежал полякам.

Обитель Троицкая, основанная около половины четырнадцатого столетия радонежским чудотворцем, преподобным Сергием, близ протока, называемого Кончурою, отстоит от Москвы не далее шестидесяти четырех верст. Хотя в 1612 году великолепная церковь святого Сергия, высочайшая в России колокольня, две башни прекрасной готической архитектуры и много других зданий не существовали еще в Троицкой лавре, но высокие стены, восемь огромных башен, соборы: Троицкий, с позлащенною кровлею, и Успенский, с пятью главами, четыре другие церкви, обширные монастырские строения, многолюдный посад, большие сады, тенистые рощи, светлые пруды, гористое живописное местоположение - все пленяло взоры путешественника, все поселяло в душе его непреодолимое желание посвятить несколько часов уединенной молитве и поклониться смиренному гробу основателя этой святой и знаменитой обители.

В описываемую нами эпоху Троицкая лавра походила более на укрепленный замок, чем на тихое убежище миролюбивых иноков. Расставленные по стенам и башням пушки, множество людей ратных, вооруженные слуги монастырские, а более всего поврежденные ядрами стены и обширные пепелища, покрытые развалнами домов, находившихся вне ограды, напоминали каждому, что этот монастырь в недавнем времени выдержал осаду, которая останется навсегда в летописях нашего отечества непостижимой загадкою, или, лучше
Страница 39 из 51 Следующая страница