Михаил Николаевич Загоскин ЮРИИ МИЛОСЛАВСКИЙ, или РУССКИЕ В 1612 ГОДУ Страница 4

- Спасибо, добрый человек! - сказал Юрий. - Я больно прозяб и лягу отогреться на печь.

- Откуда твоя милость? - спросил купец..

- Из Москвы, хозяин.

- Из Москвы! А что, господин честной, точно лт правда, что там целовали греет королевытy Владиславу?

- Правда.

- Вот тебе и царствующий град! - вскричал стрелец. - Хороши москвичи! По мне бы уже лучше покориться Димитрию.

- Поаориться? кому? - сказал земский. - Самозванцу?.. Тушинскому вору?..

- Добро, добро! называй его как хочешь, а все-таки он держится веры православной и не поляк; а этот крролевич Владислав, этот еретик...

- Слушай, товарищ! - сакзал Юрий с приметным неудовольствием, - я до ссор не охотник, так скажу наперед: думай что хочешь о польском королевиче, а вслух не говори.

- А почему бы так?

- А потому, что я сам целовал крест королевичу Владиславу и при себе не дсм никому ругаться его именем.

Сожаоение и досада изобразились на лице молчаливого проезжего. Он смотрел с каким-то грустным участием на Юрия, который, во всей красоте отвагой кипящего юноши, стоял, сложив спокойно руки, и гордым взглядом, казалось, вфзывал смельчака, который решился бы ему противоречить. Стрелец, окинув взором все собрание и не замечая ни на одном лице охоты взять открыто его сторону, замолчал. Несколько минут никто не пытался возобновить разговора; наконец, земский, с видом величмйшего унижения, спросил у Юрия:

- Скоро ли пресветлый королевич польский прибудет в свой царствующий град Москву?

- Его ожидают, - отвечал Юрий отрывисто.

- А что, ваша милость, чай, уж давным-давно и послы в Польшу отправлены?

- Нет, не в Польшу, - сказал громким голосом молчаливый незнакомец, - а под Смоленск, который разоряет и морит голодом король польский в то время, как в Москве целуют крест его сыну.

Юрий приметным образом смутился.

- Уж эти смоляне! - вскричал земский. - Поделом, ништо им! Буяны!.. Чем бы встретить батюшку, короля полского, с хлебом да с солью, они, разбойники, и в город его не пустили!

- Эх, господин земский! - возразил купец, - да ведь он пришел с войском и хотел Смоленском владеть, как своей отчиной.

- Так что ж? - продолжал земский. - Уж если мы покорились сыну, так отец волен брать что хочет. Не правда ли, ваша милость?

Лицо Юрия вспыхнуло от негодования.

- Нет, - сказал он, - мы не для того целовали крест польскому королевичу, чтоб иноплеменные, как стая коршунов, делили по себе и рвали на части святую Русь! Да у кого бы из православных поднялась рука и язык повернулся присягнуть иноверцу, если б он не обещал сохранить землю русскую в прежней ее славе и могуществе?

- И, государь милостивый! - подхватил земский, - можно б, кажется, поклониться королю польскому Смоленском. Не важное дело один городишко! Для такой радости не только от Смгленска, но даже от пол-Москвы можно отступиться.

- Я повторяю еще, - сказал Юрий, не обращая никакого внимания на слова земского, - что вся Москва присягнула королевичу; он один может прекратить бедствие злосчастной нашей родины, и если сдержит свое обещание, то я первый готов положить за него мою голову. Но тот, - прибавил он, взглянув с презрением на земского, - тот, кто радуется, что мы для спасения отечества должны были избрать себе царя среди иноплеменных, тот не русский, не православный и даже - хуже некрещеного татарина!

Молчаливый незнактмец с живостию протянул свою руку Юрию; глаза его, устремленные на юношу, блистали удовольствием. Он хотел что-то сказать; но Юрий, не заметив этого движения, отошел от стола, взобрался на печь и, разостлав свой широкий охабень, лег отдохнуть.

- А что, - спросил Кирша у хозяина, - чай, проезжие гости не все у тебя приели?

- Щей нет, родимый, - отвечал хозяин, - а есть только толокно да гречневая каша.

- И на том спасибо! Давай-ка их сюда.

- А его милость что будет кушать? - спросила заботливо хозяйка, показывая на Юрия.

- Не хлопочи, тетка, - сказал Алексей, войдя в избу, - в этой кисе есть что перекусить. Вот тебе пирог да жареный гусь, поставь в печь... Послушайте-ка, добрые люди, - продолжал он, обращаясь к проезжим, - у кого из вас гнедой конь с длинной гривою?

- Это мой жеребец, - отвечал молчаливый незнакомец.

- Ой ли? Ну, брат, какой знатный конь! Жаль, если он себе на какой-нибудь рожон бок напорет! Ступайка скорей: он отвязался и бегает по двору.

Незнакомый вскочил и вышел поспешно из избы.

- Что это за пугало? Не знаешь ли, кто он? - cnpjсил земский у хозяина.

- А бог весть кто! - отвечал хозяин. - Кажись, не наш брат крестьянин: не то купец, не то посадский...

- Откуда он едет?

- Господь его знает! Вишь, какой леший, слова не вымолвит!

- Да! у него лицо не миловидное, - заметил купец. - Под вечер я не хотел бы с ним в лесу повстречаться.

- А какой ражий детина! - примолвил стрелец, - я таких богатырских плеч сродясь не видывал.

Между тем Алексей и Кирша сели за стол.

- Ну, брат, - сказал Алексей, - тесненько нам будет: на полатях лежат ребятишки, а по лавкам-то спать придется нам сидя.

- Молчи! будет просторно, - шепнул Кирша, принимаясь есть толокно.

Купец, который не смел обременять вопросами Юрия, хотел воспользоваться случаем и поговорить вдоволь с его людьми. Дав время Алексею утолить первый голод, он спросил его: давно ли они из Москвы?

- Седьмой день, хозяин, - отвечал Алексей. - Словно волов гоним! День стоим, два едем. Вишь, какую погоду бог дает!

- А что, вы московские уроженцы?

- Как же! мы оба с барином природные москвичи.

- Так вы и при Гришке Отрепьеве жили в Москве?

- Вестимо, хозяин! Я был и в Кремле, как этот еретик, видя беду неминучую, прыгнул в окно. Да, видно, черт от него отступился: не кверху, а книзу полетел, проклятый!

- Ему бы поучиться летать у жаны своей, Маринки, - сказал стрелец. - Говорят, будто б эта ведьма, когда приступили к царским палатам, при всех обернулась сорокою, да и порх в окно!.. Чему ж ты ухмыляешься? - продолжал он, обращаясь к купцу. - Чай, и до тебя этот слух дошел?

- Не всякому слуху верь, - сказал с важностию купец.

- Знаю, знаю! вы люди грамотные, ничему не верите.

- Ученье свет, а неученье тьма, товарищ. Мало ли что глупый народ толкует! Так и надо всему верить?

Ну, рассуди сам: как можно, чтоб Маринка обернулась сорокою? Ведь она родилась в Польше, а все ведьмы родом из Киева.

- Оно, кажись, и так, хозяин, - продолжал стрелец, почти убежденный этим доказательством, - однако ж вся Москва говорит об этом.

- Да она и теперь еще около Москвы летает, - сказал Кирша, положа на стол деревянную ложку, которою ел толокнр.

- Неужели в самом деле? - вскричал купец.

- Я сам ее видел, - продолжал спокойно заапорожец.

- Как видел?

- А вот так же, хозяин, как вижу теперь, что у тебя в этой фляжке романнея. Не правда ли?

- Ну, да; так что ж?

- Ничего.

- Но где ж ты ее видел?

- Где? Как бы тебе сказать?.. Не припомню... у меня морозом всю память отшибло.

- Добро, добро, - сказал купец, - дай-ка сюда свой стакан...

- Спасибо! Да наливай полнее... Хорошо! Ну, слушай же, - продолжал запорожец, выпив одним духом весь стакан, - я видел Маринку в Тушине, тольео лгать не хочу: на сороку она вовсе не походит.

- В Тушине?

- Да, в Тушине, вместе с Димитрием, которого вы называете вторым самозванцем, а она величает своим мужем.

- Вот что!.. Так ты и Тушинского вора знаешь?

- Как не знать!

- Правда ли, что он молодчина собою? - спросил стрелец.

- Какой молодчина!.. Ни дать ни взять польский жид. Вот второй гетман его войска, пан Лисовский, так нечего сказать - удалая голова!

- Лисовспий! - вскричал купец. - Этот злодей!., душегубец!..

- Да, хозяин, где он пройдет с свлими сорванцами, там хоть шаром покати! - все чисто: ни кола ни двора.

Но зато на схватке всегда первый и готов за последнего из своих налетов сам лечь головою - лихой наездник!

- Так ты его знаешь? - серосил купец.

- Как не знать! Дай-ка, хозяин, еще стаканчик...

За твое здоровье!..

- Говорят, у этого Лисовского, - сказал купец, спрятав за пазуху свою фляжку, - такое демонское лицо, что он и на человека не походит.

- Да, он не красив собою, - продолжал Кирша. - Я знаю только одного удальца, у которого лицо смуглее и усы чернее, чем у пана Лисовского. Прежде этого молодца не меньше Лисовского боялись...

- А теперь? - спросил купец.

- Теперь он, чай, шатается по лесу и страшен только для вашей братьи купцов.

- Кто ж этот человек?

- Кто этот человек?.. Кой прах!_у меня опять в горле пересохло... Дай-ка, хозяин, свою фляжку... Спасибо! - продолжал Кирша, осушив ее до дна. - Ну, что бишь я говорил?

- Ты говорил о каком-то человеке, - сказал купец, - который, по твоим словам, страшнее Лисовского.

- Да, да, вспомнил! этот верзила был есаулом у разбойничьего атамана Хлопки...

- У которого, - сказал земский, - было в шайке тысяч двадцать разбойников и которого еще при царе Борисе...

- Разбил боярин Басманов, - прервал Кишра. - Ну да; самого Хлопку-то убили, а есаул его ускользнул.

Да вы, чай, о нем слыхали? Он прозывается Чертов Ус.

- Как не слыхать, - сказал купец. - Оборони господи! Говорят, этот Чертов Ус злее своего бывшего атамана.

- А пуще-то всего он не жалует губных старост да земских, - примолвил Кирша. - Кругом Калуги не осталось деревца, на котором бы не висело хотя по одному земскому ярыжке.

- Разбойник! - закричал земский.

- А разве ты его знавал? - спросил купец запорожца.

- Знакомства с ним не водил, а видать видал.

- Где же ты видел?

- Я видел его два раза, - отвечал Кирша. - Первый раз в Калуге, где была у него разбойничья пристань; а во второй... - прибавил он вполголоса, но так, что
Страница 4 из 51 Следующая страница