ей бо день гетман Сапега и Лисовский, со всеми полки своими, польскими и литовскими людьми, и с русскими изменники, побегоша к Дмитреву, никем же гонимы, но десницею божией..." Тут он написал еще несколько слов, встал с своего места и, благословя подошедшего к нему Юрия, спросил ласково: какую он имеет до него надобность?
- Отец Аврааиий, - отвечал с смиренным видом Юрий, - я имею до тебя немаловажную просьбу.
- Садись, молрдец, и говори, чего ты от меня хочешь?
Кроткий и вместе величественный вид старца, его блестящие умом и исполненные добросердечия взоры, приятный, благозвучный голос, а более всего известные всем русским благочестие и пламенная любовь к отечеству - все возбуждало в душе Юрия чувство глубочайшего почтения к сему бессмертному сподвижнику добродетельного Дионисия. Помолчав несколько времени, Милославский сказал робким голосом:
- Отец Авраамий, я не смею надеяться, что ты исполеишь мою просьбу.
- Говори смело, чадо мое, - отвечал старец, - нам ли, многогрешным, отвергать просьб ынаших братьев, когда мы сами ежечасно, как малые дети, прибегаем с суетными мольбами к общему отцу нашему!
- Я хочу, - продолжал Милославский, ободпенный ласковою речью Авраамия, - умереть свету и при помощи твоей из воина земного соделаться воином Христовым.
Старец поглядел на Юрия и спросил с некоторым сомнением:
- Ты желаешь вступить в обитель нашу послушником?
- Да, отец Авраамий, и если господь бог сподобит, а в, благочестивые наставники, удостоите меня принять образ иноческий... то все желания мои исполнятся.
Авраамий покачал головою и, взглянув с соболезнованием на Юрия, сказал:
- В столь юные годы!., на утре жизни твоей!.. Но точно ли, мой сын, ты ощущаешь в душе своей призвание божие? Я вижу на твоем лице следы глубокой скорби, и если ты, не вынося с душевным смирением тяготеющей на главою твоей десницы всевышнего, движимый единым отчаянием, противным господу, спешишь покинуть отца и матерь, а может быть, супругу и детей, то жертва сия не достойна господа: не горесть земная и отчаяние ведут к нему, но чистое покаяние и любовь.
- У меня нет ни отца, ни матери, - сказал Юрий, - я сирота!
- Но кто ты, юноша?
- Юрий Милославский.
- Сын покойного боярина Милославсклго?
- Да, сын его.
Старец устремил испытующий взор на Юрия и после короткого молчания сказал с приметным удивлением:
- И ты, сын Дмитрия Милославского, желаешь, наряду с бессильными старцами, с изувеченными и не могущими сражаться воинами, посвятить себя единой молитве, когда вся кровь твоя принадлежит отечеству?
Ты, юноша во цвете лет своих, желаешь, сложив спокойно руки, .смотреть, как тысячи твоих братьев, умирая за веру отцов и святую Русь, утучняют своею кровию родные поля московские?
- Итак, отец Авраамий, ты отвергаешь мою просьбу?
- Нет, Юрий Дмитрич, не я!.. Взгляни вокруг себя, вопроси эти полуразрушеннын стены, пожженные дома, могилы иноков, падших в кровавой битве с врагом веры православной, и если их безмолвный ответ не напомнит тебе долга твоего, то ты не сын Димитрия! Нет, Юриф Дмитрич, не здесь твое место: оно в рядах храбрых дружин нижегородских, под стенами оскверненного присутствием злодеев Кремля! Сын мой, светла пред господом жизнь праведника; но венец мученика есть верх его благости и милосердия! Иди стяжать сию нетленную награду! Ступай умри верным защитником православной греческой церкви и достойным сыном добродетельного Димитрпя!
Юрий, потупив глаза, стоял, как преступник пред своим судиею, и не отвечал ни слова.
- Ты молчишь? - продолжал Авраамий, - колеблешься?.. Да простит тебя господь! ты надругался над моими сединами: ты обманул меня. Юноша! ты не сын Милославского!..
- Ах, отец Авраамий!.. - примолвил едва слышным голосом Юрий, - я не могу поднять меча на защиту моей родины!
- Не можешь?
- Я целовал крест королевичу Владиславу...
- Несчастный!..
Несколько минут продолжалось молчание; наконец Авраамий сказал как будто б нехотя:
- Юрий Дмитрич, ты, может быть, не знаешь, что святейший Гермоген разрешил всех православных от сей богопротивной присяги?
- Но я целовал крест добровольно. Отец Авраамий, не вынужденная клятва тяготит мою душу; нет, никто не побуждал меня присягать королевичу польскому! и тайный, неотступный голос моей совести твердит мне ежечасно: горе клятвопреступнику! Так, отец мой!
Юрий Милославский должен остаться слугою Владислава; но инок, умерший для света, служит единому богу...
- И отечеству, боярин! - перервал с жаром Авраамий. - Мы не иноки западной церкви и благодаря всевышнего, переставая быть мирянами, не перестаем быть русскими. Вспомни, Юрий Дмитрич, где умерли благочестивые старцы Пересвет и Ослябя!.. Но я слышу благовест... Пойдем, сын мой, станем молить угодинка божия, да просияет истина для очей наших и да подаст тебе господь силу и крепость для исполнения святой его воли!
По окончании литургии и молебствия с коленопреклонением о даровании победы над врагом Авраамий, подведя Юрия ко гробу преподобного Сергия, сказал торжественным голосом:
- Боярин Юрий Дмитрич Милославский, желаешь ли ты отречься от мира и всех прелестей его?
- Желаю! - отвечал твердым голосом Юрий.
- Не ищешь ли ты укрыться в обители нашей от забот, трудов и опасностей, тебе по рождению и сану предстоящих? Не избираешь ли ты часть сию, дабы избежать заслуженного наказания или по всякому другому, единственно земному побуждению?
- Нет.
- Не обещался ли ты пред господом иметь попечение о земном благе отца, матери, супруги и детей?
- Я сирота... и не был никогда женат.
- Итак, да будет по желанию твоему, боярин Милославский! Я принимаю здесь, при гробе преподобного Сергия, твой обет: посвятить себя на всю жизнь покаянию, посту и молитве. Преклони главу твою... Раб божий Юрий, с сего часа ты не принадлежишь уже миру, и я, иаенем господа, разрешаю тебя от всех клятв и обещаний мирских. Встань, послушник старца Авраамия; отныне ты должен слепо исполнять волю твоего пастыря и наставника. Ступай в стан князя Пожарского, ополчись оружием земным против общего врага нашего и, если господь не благоволит украсить чело твое венцом мученика, то по окончании брани возвратись в обитель нашу для принятия ангелььского образа и служения господу не с оружием в руках, но в духе кротости, смирения и любви.
- Итак, - воскликнул Юрий, обливаясь слезами, - я снова могу сражаться за мою родину! Ах, я чувствую, ничто не тяготит моей совести!.. Душа моя спокойна!..
Отец Авраамий, ты возвратил мне жизнь!
- Возблагодарим за сие господа и святых угодников его, - сказал старец, преклоня колена вместе с Юрием.
После усердной и продолжительной молитвы Авраамий Палицын, прощаясь с Юрием, сказал:
- Отдохни сегодня, Юрий Дмитрич, в нашей обители, а завтра чем свет отправься к Москве. Стой крепко за правду. Не попускай нечестивых осквернить святыню храмов православных. Сражайся как сын Милославского, но щади, безоружного врага, не проливай напрасно крови человеческой. Ступай, сын мой! - примолвил Авраамий, обнимая Юрия, - да предыдет пред тобою ангел господень и да сопутствует тебе благословение старика, который... Всевышний! да простит ему сие прегрешение... любит свою земную родину почти так же, как должны бы мы все любить одно небесное отечество наше!
На другой день вместе с солнечным восходом Юрий в сопровождении Алексея выехал из лавры и пустился по дороге, ведущей к Москве.
VI
Когда наши путешественники, миновав Хотьковскую обитель, отъехали верст тридцать от лавры, Юрий спросил Алексея: знарт ли он, куда они едут?
- Вестимо куда! - отвечал с приметной досадою Алексей, - в Москву, к пану Гонсевскому.
- Ты не отгадал: мы едем в стан князя Пожарского.
- Зачем?
- Затем, чтоб драться с поляками.
- С поляками!.. Да нет, ты шутишь, боярин!
- Видит бог, не шучу. Яуж больше не слуга Владислава.
- Слава тебе, господи! - вскричал Алексей. - Насил уты за ум хватился, боярин! Ну, отлегло от сердца!
Знаешь ли что, Юрий Дмитрич? Теперь я скажу всю правду: я не отстал бы от тебя, что б со мной на том свете ни было, если бы ты пошел служить не только полякам, но даже татарам; а как бы знал да ведал, что у меня было на совести? Каждый день я клал по двадцати земных поклонов, чтоб господь простил мое прегрешение и наставил тебя на путь истинный.
- Ну вот видишь, Алексей, твоя молитва даром не пропала. Но я что-то очень устал. Как ты думаешь, не остаться ли нам в этом селе?
- Да и пора, Юрий Дмитрич: мы, чай, с лишком верст двадцать отъехали. Вон, кажется, и постоялый двор... а видно по всему, здесь пировали незваные гости. Смотри-ка, ни одной старой избы нет, все с иголочки! Ох эти проклятые ляхи! накутили они на нашей матушке святой Руси!
Путешественники въехали на постоялый двор. Юрий лг отдохнуть, а Алексей, убрав лошадей, подсел к хозяйке, которая в ощном углу избы трудилась за пряжею, и спросил ее: не слышно ли чего-нибудь о поляках?
- И, родимый! наше дело крестьянское, - отвечала хозяйка, поправив под собою донце, - мы ничего не ведаем.
- А что, разве поляки никогда не бывали в вашем селе?
- Как не бывать!
- Ну что, голубушка, чай, они вам памятны?
- Вестимо, кормилец.
- Уж нечего сказать, знатные ребята! не так ли?
Хозяйка взглянула недоверчиво на Алексея и не отвечала ни слова.
- Куда, чай, с ними весело хлеб-соль втдить! - продолжал Алексей, - не правда ли?
- Вестимо, батюшка, - примолвила вполголоса хозяйка. - Дай бог им здоровья - люди добрые.
- В самом деле?
- Как же! ткаие приветливые.
- Что ты, шутишь, чио ли?
- И, родимый, до шуток ли нам!
- Неужели в самом деле?.. Кого ж ты больше любишь: своих иль поляков? Ну, что ж ты молчишь, лебедка? иль язык отнялся?.. Ну, сказывай, кого?
- Кого при
Страница 41 из 51
Следующая страница
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
