Михаил Николаевич Загоскин ЮРИИ МИЛОСЛАВСКИЙ, или РУССКИЕ В 1612 ГОДУ Страница 46

ать ее своей супругою. Анастасья с необыкновенной твердостью выслушала весь рассказ его; но когда он кончил, она завернулась в свою фату, зарыдала, и горькие слезы рекой полились из глаз ее.

Юрий молча продолжал ехать подле нее; несколько раз он хотел возобновить разговор, но слова замирали на устах его; и что мог бы он сказать в утешение несчастной, горькой сироте?

Вдали мелькнул огонек; Темрюк остановил свою лошадь и, обращаясь к Юрию, сказал:

- Видишь, боярин?., вон там, за этими деревьями?..

Это Хотьков монастырь. Чай, теперь вы и без провтдника доедете; дорога прямая; а мне пора и отдохнуть. Вот другие сутки, как я глаз не сводил.

Юрий отпустил своего провожатого, и через четверть часа наши путешественники доехали до мон.астырских ворот. Не скоро достучались они привратника; наконец, калитка отворилась, и монастырский слуга, протирая заспанные глаза, спросил сердитым голосом:

- Кто тут?., что за полуночники такие?.. - но, узнав Анастасью, вскрикнул от радости и побежал доложить о ней игуменье. Путешественники сошли с лошадей.

Анастасья молчала, Юрий также; но, когда через несколько минут ворота отворились и надобно было расставаться, вся твердость их исчезла. Анастасья, рыдая, упала на грудь Милославского.

- Прости, мой избавитель! - говорила она, всхли пывая, - прости навсегда!

- Навсегда!.. Нет, Анастасья! - вскрикнул Юрий, заключив ее в свои объятия, - когда мы оба проснемся от тяжкого земного сна для жизни бесконечной, тогда мы увидимс опять с тобою!.. И там, где нет ни плача, ни воздыханий, там - о милый друг! я снова назову те бя моей супругою!

Анастасья вырвалась из его объятий. Тяжелые во рота заскрипели, застучал железпый запор, привратник захлопнул калитку, и Юрий, вскочив на коня, помчался вихрем от стен обители, в которой, как в безмолвной могиле, он похоронил навсегда все земное свое счастье.

Оставим на несколько времени Юрия, который спешил в крови врагов илли в своей собственной утопить мучительную тоску свою, и перенесемся в хижину, где, осыпанный проклятиями ,заклейменный позорным именем предателя, некогда сильный и знаменитый боярин, но теперь покинутый целым миром, бесприютный страдалец боролся со смертию. До половины вросшая в землю, освещенная одним восковым огарком, который теплился перед иконами, лачужка полесовщика была в эту минуту последним земным жилищем богатого боярина Кручины, привыкшего жить с царскою пышностию. Несколько снопов соломы, брошенных на скамью, заменяил роскошное пуховое ложе, э вместо толпы покорных рабов един бедный, покрытый изорванным рубище нищий сидел у его изголовья. Ивпустя тяжелый вздох, умирающий очнулся от своего беспамятства и открыл глвза; несколько минут его тусклые, безжизненные взоры оставались неподвижными; наконец, мало-помалу он стал различать окружавшие его предметы. С большим усилием он поднял руку и молча поднес ее к запекшимся кровию усгам своим. Нищий подал ему ковш с водою, и боярин, утолив свою жажду, промолвтл невнятным голосом:

- Где я?

- В избе, у доброго человека, - отвечал нищий.

- Кто говорит со мною?

- Это я, Федорыч: Митя.

- Где мои слуги?

- Твои слуги!.. Бедняжка!.. Ты всех их отпустил на волю, Федорыч!

- Где дочь моя?

- Как?., так и она, сердечная, была с тобою?.. Голчбушка моя!.. Ну, Федорыч, пришла беда - растворяй ворота!

- Ах! я начинаю вспоминать-... убийцы!., кровь!..

Так... они умертвили ее!., злодеи! А я жив еще!.. Зачем!., для чего?

- Как зачем, Федорыч?.. Подумай-ка хорошенько.

Ведь благочестивую дочь твою врасплох бы не змстали: она всегда, как чистая гллубица, готова была принять жениха своего. А что б ты стал делать, горемычный, если бы господь не умилосердился над тобою и не дал тебе времени принарядиться да раззнакомиться с твоими приятелями? Оглянись-ка, Федорыч! посмотри, сколько их стоит за тобою! и гордость, и злость, и неправда, и убийство, и всякое нечестие... Эй, Федорыч! не губи себя, голубчик! отрекись от этих.друзей, не бери их с собою! Ведь двери-то н небеса небольшие - с такой оравой туда не пролезешь!

Бледные щеки Шалонского вспыхнули; казалось, все силы его возвратились: он приподнялся до половины и, устремив дикий взор на Митю, сказал твердым голосом:

- О чем ты говоришь, юродивый? чело ты or меня хочешь?.. Покаяния?.. Нет!., поздно!.. Если все правда, чему я верил в ребячестве, то приговор мой давно уже произнесен!

- И, Федорыч, Федорыч! Кто это тебе сказал?

- Да, если из двух дорог я выбрал одну и шел по ней всю жизнь мою, то могу ли перед смертью возвратиться опять на перепутье?

- Можешь.ли? - перервал Митя, и глаза его заблистали необыкновенным огнем, и кроткое величие праведника изобразилось на челе его, выражавшем до того одно простодуоие и смирение. - Можешь ли? - повторил он вдохновенным голосом. - Ничтожное, бренное создание! Тебе ли полагать пределы милосердию божию? Тебе ли измерять неизмеримую любовь творца к его созданию?.. Так! с юности твоей преданный лукавству и нечестию, упитанный неповинной кровию, ты шел путем беззакония, дела твои вопиют на небеса; но хуже ли ты разбойника, который, умирая, сказал: "Помяни мя, господи! егда прчидеши во царствии твоем!"

И едва слова сии излетели из уст убийцы - и уже имя его было начертано на небеси! Едва, омытая рковию спасителя, душа его воспарила в горние селения - и уже навстречу ей спешил сам искупитель! О боярин!

возведи скорбящий взор к отцу нашему, пожелай только быть вместе с ним, и он уже с тобою, и он уже в душе твоей!..

Как истомленный жаждою в знойный день усталый пугник глотает с жадностию каждую каплю пролившего на главк его благотворного дождя, так слушал умирающий исполненные христианской любви слова своего утешителя. Закоснелое в преступлениях сердце боярина Кручины забилось раскаянием; с каждым новым словом юродивого изменялся вид его, и, наконец, на бледном, полумертвом лице изобразилась последняя ужасная борьба порока, ожесточения и сильных страстей - с душою, проникнутою первым лучом небесной благодати.

- Как! - сказал он после продолжительного молчания, - ты, которого я выгнаш с позором из дома своего... над кем ругался, кого осыпал проклятиями... кто должен меня ненавидеть... желать моей вечной погибели...

- Твоей погибели!.. Ах! ты не знаешь... ты не вкусил еще всей сладости любви христианской, боярин...

Твоей погибели!.. Пусть господь возьмет остаток дней моих за одно мгновение твоего душевного покаяния! Но что я говорю... бессмысленный! Нужна ли эта ничтожная жертва, дабы подвигнуть к милосердию того, кто есть беспредельная любовь... которая наполняет уже твою двшу , боярин?.. Так я вижу благодать всевышнего в твоих потухающих взорах!.. Ты плачешь?.. Плачь, боярян, плачь! Эти слезы... о! приветствуй сих посланников небесных!..

Кто может описать чувство умирающего грешника, когда перст божий коснулся души его? Он видел всю мерзость прошедших дел своих, возгнушался самим собою, ненавидел себя; по не отчаяние, а надежда и любовь наполняли его душу.

- Милосердный боже! - воскликнул он, проливая источники слез, - для чего я не могу продлить моей позорной жизни?.. Для чего в болезнях, страданиях, покрытый язвами, от всех отверженный, всеми презираемый, я не могу изгладить продолжительным покаянием хотя сотую часть моих тяжких беззаконий!..

- Их нет уже, боярин! - сказал с восторгом Митя, - твои слезы смыли их... первые слезы кающегося грешника... О! какое веселие, какое торжество готовится на небесах, когда я, окаянный, недостойный грешник, скрывающий гордость и тщету даже под сим бедным рубищем, не нахожу слов для изъяснения монй радости!

Ослабевши от сильного душевного потрясения, бояриг Кручина опустился на свое ложе; предвестница близкой смерти, лихорадочная дрохь пробежала по всем его членам...

- _Митя, Митя! - сказал он прерывающимся голосом, - конец мой близок... я изнемогаю!.. Если дочь моя не погибла, сыщи ее... отнеси ей мое грешное благословение... Я чувствую, светильник жизни моей угасает...

Ах, если б я мог как православный, умереть смертью христианина!.. Если б гочподь сподобил меня... еНт, нет!.. Достоин ли убийца и злодей прикоснуться нечистыми устами... О, ангел-утешитель мой! Митя!., молись о кающемся грешнике!

Вдруг кто-то постучался у окна.

- Кто тут? - спросил Митя.

- Священник из срла Никольского, - отвечал незнакомый голос.

- Священник! - вскричал юродивый.

- Да, добрый человек! Я еду с требою к умирающему, да заплутался; не выведешь ли меня на большую дорогу?

- Слышидь ли, Тимофей Федорович? Сомневайся еще в милосердии божием! Войди, батюшка, здесь также есть умирающий.

- Митя! - вскричал Кручина, - приподыми мення!

пособи мне встать... Нет!., оставь меня... я чувствую в себе довольно силы...

Боярин приподнялся, лицо его покрылось живым румянцем, его жадные взоры, устремленные на дверь хижины, горели нетерпением... Священник вошел, и чрез несколько минут на оживившемся лице примиренного с небесами изобразилось кроткое веселие и спокойствие праведника: господь допустил его произнести молитву: "Днесь, сыне божий, причастника мя приими!"

Он соединился с своим искупителем; и когда глаза его закрылись навеки, Митя, почтив прах его последним целованием, сказал тихим голосом:

- Прости, Тимофей Федорович! веселись в горних селениях, избранный для прославления неизреченного милосердия божия! Ты жил как злодей и кончил жизнь как праведник... Блаженна часть твоя: над тобой совершилась великая тайна искупления!..



VIII



В первый день решительной битвы русских с гетманом Хоткевичем, то есть 21 августа 1612 года, около полудня, в бывшей Стрелецкой слободе, где ныне Заомскворечье, близ самого Крымского брода, стояли дружины крязя Трубецкого, составленные по большей части из буйных казаков, пришедших к Москве не для защиты отечества, но для грабежа и добычи13. С первого взгляда на эти раз
Страница 46 из 51 Следующая страница