Михаил Николаевич Загоскин ЮРИИ МИЛОСЛАВСКИЙ, или РУССКИЕ В 1612 ГОДУ Страница 5

все его слышали, - а во второй раз - я видел его здесь.

- Как здесь?.. - вскричал купец, помертвев от ужаса.

- Давно ли? - спросил земский заикаясь.

- Сегодня, - отвечал равнодушно Кирша.

- Сегодня?.. - повторил купец глухим, прерывающимся голосом. - С нами крестная сила! Да где ж он?..

- Сейчас сидел вон там - в переднем углу, под образами.

- Так это он! - вскричал купец, и все взоры обратились невольно на пустой угол. Несколько минту продолжалось мертвое молчание, потом все пришло в движение на постоялом дворе. Алексей хотел разбудить своего господина, но Кирша шепнул ему что-то на ухо, и он успокоился. Купец и его работники едва дышали от страха; земский дрожал; стрелец посматривал молча на свою саблю; но хозяин и хозяйка казались совершенно спокойными.

- Да чего мы так перепугались? - сказал стрелец, собравшись с духом. - Нас много, а он один.

- А бог весть, один ли! - возразил земский. - Он что-то часто в окно поглядывал.

- Да, да, - подхватил дрожащим голосом купец, - он точно кого-то дожидался. А за поясом у него... видели, какой ножище? аршина в два!

- Слушай, хозяин, - сказал торопливо земский, - беги скорей на улицу, вели ударить в наба!..

- Эк-ста, чтоо выдумал! В набат! - отвечал хозяин. - Да разве здесь село? У нас и церкви нет.

- Все равно! сделай тревогу, сбери народ!.. Да скачи скорей к губному старосте [Почти то же, что нынешний капитан-исправник. (Примеч. автора.)]; он верстах в пяти отсюда и мигом прикатит с объезжими.

- Что ты, бог с тобою! - вскричала хозяйка. - Да разве нам белый свет опостылел! Станем мы ловить разбойника! Небойсь наш губной староста не приедет гасить, как товарищи этого молодца зажгут с двух концов нашу деревню! Нет, кормилец, ступай себе, лови его на большой дороге; а у нас в дому не тронь.

- Дура! - сказал стрелец, - да разве ты не боишься, что он вас ограбит?

- И, батюшка, около нас какая пожива! Проводим его завтра с хлебом да с солью, так он же нам спасибо скажет.

- Да нам и не впервой, - прибавил хозяин. - У нас стаивали не раз, - вот эти, что за польским-то войском таскаются... как бишь их зовут?., де! лагерная челядь. Почище наших разбойников, да и тут бог миловал!

- Ну, как хотите, - сказал купец, - ловите его или нет, а я минуты здесь не останусь, благо погода унялась. Ступайте, ребята, запрягайте лошадей! да бога ради проворнее.

- Так и я с тобою, - сказал стрелец. - Тебе будет поваднее со мною ехать; видишь, у меня есть чем оборониться.

- Возьмите уж и меня, - прибавил вполголоса земский, - я здесь ни за что один не останусь. Видите ли, - продолжал он, показывая на Киршу и Алексея, - мы все в тревоге, а они и с места не тронулись; а кто они?

Бог весть!

- Правда, правда! - шепнул купец, поглядывая робко на Киршу. - Посмотрите-ка, у этого озорника, что вытянул всю мою флягу, нож, сабля... а рожа-то какая, рожа!.. Ух, батюшки! Унеси господь скорее!..

Двери отворились, и незнакомый вошел в избу. Купец с земским прижались к стене, хозяин и хозяйка ввтретили его низкими поклонами; а стрелец, отступив два шага назад, взялся за саблю. Незнакомый, не замечая ничего, несколько раз перекрестился, молча подостлал под голову свою шубу и расположился на скамье, у передних окон. Все проезжие, кроме Кирши и Алексея, вышли один за другим из избы.

- Теперь растолкуй мне, Кирша, - сказал вполголоса Алексей, - что тебе вздумалось назвать разбойником этого проезжего?

- Как что? Посмотри, какой простор!.. На любой лавке ложись!

- Ну, а как он об этом узнает?

- Так мне же скажет спасибо.

- Есть за что; а если его схватят?..

- Ах ты голова, голова! То ли теперь вреая, чтоб хватать разбойников? Теперь-то им и житье: все их боятся, а ловить их некому. Погляди, какая ечсть будет этому проезжему: хозяин с него и за постой не возьмет.

Через несколько минут купец, в провожании земского и стрельца, расплатясь с хозяином, съехал со двора. Кирша отвориб дверь, свистнул, и его черная собака вбежала в избу.

- Теперь и тебе будет место, - сказал он, бросив ей большой ломоть хлеба. - Поужинай, Зарез, поужина, голубчик! Ты, чай, больно проголодался.

Это напомнило Алексею, что барин его также еще не ужинал; но, видя, что Юрий спит крепким сном, он не решился будить его.

- Скажи-ка мне, - спросил запорожец, ложась на скамью подле Алексея, - верно, у твоего боярина есть на сердце кручина? Не по летам он что-то пасмурен.

- Да, брат, есть горе.

- Что, чай, сокрушила молодца красна девица?

- Вот то-то и беда! Изволишь видеть...

Тут Алексей, понизив грлос, стал что-то рассказывать Кирше, который, выслушав спокойно, сказал:

- Эх, любезный, жаль, что твой боярин не запорожский казак! У нас в куренях от этого не сохнут; живем, как братья, а сестер нам не надобно4. От этих баб везде беда. Доброй ночи, товарищ!

Скоро все утихло на постоялом дворе, и только от времени до времени на полатях принимались реветь ребятишки; но заботливая мать попеременно то колотила их, то набивала им рот кашею, и все через минуту приходило в прежний порядок и тишину.



IV



Еще вторые петухи не пропели, как вдруг две тройки ппимчались к постоялому двору. Густой пар валил от лошадей, и, в то время как из саней вылезало несколько человек, закутаннных в шубы, усталые кони, чувствуя близость ночлега, взрывали копытами глубокий снег и храпели от нетерпения.

- Гей! отпирайте проворней!.. - раздался под окном ггубый голос. - Да ну же, поворачивайтесь! не то ворота вон!

Пока хозяйка вздувала огонь, а хозяин слезал с полатей, нетегпение вновь приехавших дошло до высочайшей степени; они стучали в ворота, бранили хозяина, а особливо один, который испорченным русским языком, примешивая ругательства на чистом польском, грозился сломить хозяину шею. На постоялом дворе все, кроме Юрия, проснулись от шума. Наконец, ворота отворились, и толстый поляк, в провожании двух казаков, вошел в избу. Казаки, войдя, перекрестились на иконы, а поляк, не снимая шапки, закричал сиповатым басом:

- Гей! хозяин! что у тебя здесь за челядь? Вон все отсюда!.. Эй; вы! оглохли, что ль? Вон, говорят вам!

Молчаливый проезжий приподнял голову и, взглянув хладнокровно на поляка, опустил ее опять на изголовье. Алексей и Кирша вскочили; последний, протирая глаза, глядел с прриметным удивлением на пана, который, сбросив шубу, остался в одном кунтуше, опоясанном богатым кушаком.

Если б нужно было живописцу изобразить воплощенную - не гордость, которая, к несчастрю, бывает иногда пороком людей великих, но глупую спесь - неотъемлемую принадлежность душ мелких и ничтожных, - то, списав самый верный портрет с этого проезжего, он достиг бы совершенно своей цели. Представьте себе четвероугольное туловище, которое едва могло держаться в равновесиии на двух коротких и кривых ногах; величественно закинутую назад голову в превысокой косматой шапке, широкое, багровое лицо; огромные, оловянного цвета, круглые глаза; вздернутый нос, похожий на луковицу, и бесконечные усы, которые не опускались книзу и не подымались вверх, но в прямом, горизонтальном направлении, казалось, защищали надутые щеки, разрумяненные природою и частым употреблением горелки. Спесь, чванство и глуплсть, как в чистом зеркале, отражались в каждой черте лица его, в каждом движении и даже в самом голосе, который, переходя беспрестанно из охриплого баса в сиповатый дишкант, изображал попеременно то надменную волю знаменитого вельможи, уверенного в безусловном повиновении, то неукротимый гнев грозного повелителя, коего приказания не исполняются с должной покорностью.

Меж тем как этот проезжий отдавал казаам какието приказания на польском языке, Кирша не переставал на него смотреть. На лице запорожца изображались попеременно совершенно противоположные чувства: сначала, казалось, он удивился и, смотря на странную фигуру поляка, старался что-то припомнить; потом презрение изобразилось в глазах его. Через минуту они заблистали веселостью и почти в то же время, при встрече с гордым взглядом поляка, изъявляли глубочайшую покорность, которую, одеако ж, трудно было согласить с насмешливой улыбкою, едва заметною, но не менее того выразительною.

- Ну, что ж вы стали? - сказал пан грозным басом, оборотясь снова к Алексею и Кирше. - Иль не слышали?.. Вон отсюда!

Повелительный голос поляка предстаылял такую странную противоположность с наружностию, которая возбуждала чувство, совершенно противное страху, что Алексей, не думая повиноваться, стоял как вкопанный, глядел во все глаза на пана и кусал губы, чтоб не лопнуть со смеху.

- Цо то есть! - завизжал дишкантом поляк. - Ах вы москали! да знаете ли, кто я?

- Нп гневайся, ясновельможный пан! - сказал с низким поклоном Кирша, - мы спросонья-не рассмотнели твоей милости. Дозволь нам хоть в уголку остаться. Вот лишь рассветет, так мы и в дорогу.

- А это что за неуч растянулся на скамье? - продолжал пна, взглянув на молчаливого прохожего. - Гей ты, олух!

Незнакомый приподнялся, но, вместо того чтобы встать, сел на скамью и спросил хладнокровно у поляка: чего он требует?

- Пошел вон из избы!

- Мне и здесь хорошо.

- И ты еще смеешь рассуждать! Вон, говорят тебе!

- - Слушай, поляк, - сказал незнакомый твердым голосом, - постоялый двор не для тебя одного выстроен; а если тебе тесно, так убирайся сам отсюда.

- Цо то есть? - заревел поляк. - Почекай, москаль, почекай [Подожди, москаль, подожди (пол.).]. Гей, хлопцы! вытолкайте вон этого грубияна.

- Вытолкать? меня?.. Попытайтесь! - отвечал незнакомый, приподымаясь медленно со скамьи. - Ну, что ж вы стали, молодцы? - продолжал он, обращаясь к казакам, которые, не смея тронуться с места, глядели с изумлением на колоссальные формы проезжего. - Что, ребята, видно - я не по вас?

- Рубите этого разбойника! - закричал поляк, пятясь к дверям. - Рубите в мою голову!

- Нет, госп
Страница 5 из 51 Следующая страница