илась незаметнее и, наконец при выходе на большую поляну совсем исчезла. Кирша остановился в недоумении; он чувствовал всю опасность выйти на открытое место; но на другой стороне поляны, в самой чаще леса, тонкий дымок, пробираясь сквозь густых ветвей, обещал ему убежище, а может быть, и защиту. Меж тем шум приближался, рассуждать было некогда: он решился и вышел из лесу.
- Вот он! держите его! схватите живого! - загремели позади грубые голоса.
Кирша оглянулся: человек десять вооруженных поляков выбежали на поляну; нельзя было и помышлять об обороне; двое из них, опередя своих товарищей, стали догонять его; еще несколько шагов - и запорожец достиг бы опушки леса, как вдруг, набежав на пенек, он споткнулся и упал.
- Ага, лайдак! попался! - закричал один из поляков, вырывая у него из рук винтовку.
- Скрути хорошенько этого поганого москаля! - заревел другой; но верный Зарез, как тигр, кинулся на грудь к поляку, схватил его за горло и ударил оземь Товарищ бросился к нему на помощь, а Кирша веко чил и, добежав до частого кустарника, почти без чууств повалился на снег. Он не мог видеть, что происходило на поле; нт слышал ясно крик и ругательства поляков, громкий лай, потом отчаянный вой и, наконец, последний визг издыхающего Зареза. Сердце его обливалось кровью; несколько раз брался он за рукоя!ку своего кинжала, ситился встать, но, задыхаясь и в совершенном изнеможении, падал опять на зеалю. Между тем, сколько мог он расслушать, поляки, собравшись в кружок, рассуждали меж собою: должжны ли воротиться или продолжать его преследовать? К счастию Кирши, прошло несколько минут в спорах, и, когда они решились, по-видимому, продолжать свои поиски, он успел уже отдохнуть и, поднявшись на ноги, пучтился к тому месту, над которым носилось прозрачное дымное облако.
VI
Кирша, с трудом пробираясь сквозь чащу, дошел, наконец до вясокого плетня, обрытого глубокою канавою. Не теряя времени, он перелез чрез плетень, за которым дюжины две ульев, без всякого порядка расставленных, окружали небольшую избушку, до половины занесенную снегом. Дым, выжодя из слухового окна, крутился над ее соломенною кровлею; а у самых дверец огромная цепная собака, пригретая солнышком, лежала подле своей конуры. Почуя незнакомого, она громко залаяла; Кирша остановился, ожидая, что кто-нибудь выйдет из избы, но никто не появлялся; он, вынув из своей дорожной сумы кусок хлеба, бросил его собаке, и умилостивленный цербер, ворча, спрятался в свою конуру. "Бедный Зарез! - сказал Кирша, входя в избу, - ты так же, бывало, сторожил мой дом, да не так легко было тебя задобрить!" С первого взгляда запорожец уверился, что в избе никого не было; но затопленная печь, покрытый ширинкою стол и початый каравай хлеба, подле которого стоял большой кувшин с брвгою, - все доказывало, что хозяин отлучился на короткое время. От печи, вдоль избы, шла перегородка, за которою стояли пустые улья, кадки и несколько бочонков. Кирша не успел еще порядком осмотреться, как вдруг послышались в близком расстояини голоса.
Не зная, кто подходит, друг или недруг, он спрятался за перегородку и прилег между двух ульев, за которыми нельзя было его никак приметить. Ктот-о вошел в избу. Запорожец притаил дыхание и стал внимательно прислушивать.
- Входи смелей, Григорьевна, -с казал грубый голос. - Не бойся: кто приходит ко мне с хлебом да солью, тому порчи бояться нечего.
- Вестимо, батюшка Архип Кудимович, - отвечал женский голос, перерываемый частым кашлем, - вестимо! ты человек добрый; да дело-то мое непривычное.
- Садись добро, тетка. Да что это у тебя за пазухой?
- Так, кой-что, родимый! Просим покорно принять Вот в этом кулечее пирог, а это штофик вишневки с боярского погреба.
- Спасибо, Григорьевна, спасибо!
- Кушай на здоровье, кормилец! Это шлет тебе Аграфена Власьевна.
- Нянюшка нашей молодой барышни?
- Да, батюшка! Ей самой некогда перемолвить с тобой словечка, так просила меня... О, ох, родимый!
сокрушила ее дочка боярская, Анастасья Тимофеевна.
Бог весть, что с ней поделалось: плачет да горюет - совсем зачахла. Боярину прислали из Москвы какогото досужего поляка - рудомета,ч то ль?., не знаю; да и тот толку не добьется. И нашептывал, и заморского зелья давал, и мало ли чего другого - все проку нет.
Уж не с дурного ли глазу ей такая немочь приключилась? Как ты думаешь, Архип Кудимович?
- Не диво, Григорьевна, не диво. А давно ли она хворает?
- Власьевна сказывала, что о зимнем Николе, когда боярин ездил с ней в Москву, она была здоровехонька; приехала назад в отчину - стала призадумываться; а как батюшка просватал ее за какого-то большого польского пана, так она с тех пор как в воду опущенная.
- Вот что! А не в примету ли было, что в Москве кто ни есть пристально на ее барышню поглядывал?
- Как же, родимый! Она с Настасьей Тимофеевной каждый день слушала обедню у Спаса на Бору, и всякпй раз какой-то русый молодец глаз с нее не свдоил.
- Вот что! А не знате ли она, кто этот детина?
- Нет, батюшка; однажды только Власьевна вслушалась, что слуга называл его Юрием Дмитричем; а по платью и обычью, кажись, он не из простых.
Эти последние слова удвоили любопытство Кирши и принудили его остаться в чулане, из которого он хотел было уже выйти.
- Ну, как ты мекаешь, кормилец! - продолжала Григорьевна, - болезнь, чго ли, у нее какая, или она сохнет...
- С глазу, Григорьевна, с глазу!
- И нянюшка тоже тростит, чему и быть другому!
Да ты, батюша, сам на это дока и если захочешь пособить...
- Нет, Григорьевна, плохо дело: кто иапортил, тому ее и пользовать надо. Однако я все-таки поговорю сам с Власьевной.
- Поговори, родимый, поговори: ум хорошо, а два лучше. Ну, батюшка, теперь и я тебе челом! Не оставь меня, горемычную! Ведь и у меня есть до тебя просьба.
-- Что тaкое, Григорьевна?
- Вымолвить не смею.
- Говори, не бойсь!
- Я пришла к тебе уму-разуму поучиться, кормилец.
- Как так?
- Ты знаешь: дело мое вдтвье, ни за мной, ни передо мною - вовсе голая сирота... подчас перекусить нечего.
- Знаю, знаю.
- Тебя умудрил господь, Архип Кудимович; ты всю подноготную знаешь: лошадь ли сбежит, корова ли зачахнет, червь ли нападет на скотину, задумает ли парень жениться, начнет ли молодица выкликать - всё к тебе да к тебе с поклоном. Да и сам боярин, нет-нет, а скажет тебе ласковое слово; где б ни пировали, Кудимович тут как тут: как, дескать, не позвать такого знахаря - беду наживешь!. .
- Конечно так, Григорьевна. Да о чем же просить хочешь?
- А вот о чем, кормилец- научи ты меня, глупую, твоему досужеству, так и меня чаркою никто не обнеест, и меня не хуже твоего чествовать станут.
- Эк с чем подъехала, старая хреновка! Смотри, пожалуй! уж не хочешь ли со мной потягаться!
- И, что ты, кормилец! Выше лба уши не растут.
Что велишь, то и буду делать.
- Ой ли?
- Видит господь, Архип Кудимович! что б со мной ни было, а из твоей воли не выступлю.
- Ну, ну, быть так! рожа-та у тебя бредет: тебя и так все величают старою ведьмой... Да точно ли ты не выступишь из моей воли?
- В кабалу к тебе пойду, родимый!
- Тг-то же, смотри! Слушай, Григорьевна, уж так и быть, я бы подался, дело твое сиротское... да у бабы волос длинен, а ум короток. Ну если ты сболтнешь?..
- Кто! я, батюшка?.. Да иссуши меня господь тоньше аржаной соломинки!., чтоб мне свету божьего не видать!., издохнуть без исповеди!..
- Добро, добро, не божись!.. Дай подумать... Ну, слушай же, Григорьевна, - продолжал мужской голос после минутного молчания, - сегодня у нас на селе свадьба: дочь нашего волостного дьяка идет за приказчикова сына. Вот как они поедут к венцу, ты заберись в женихову избу на полати, прижмись к уголку, потупься и нашептывай про себя...
- А что же, кормилец, шептать мне велишь?
- Да что на ум взбредет; и о чем бы тебя ни стали спрашивать - смотри, ни словечка! Бормочи себе под нос да покачивайся из стороны в сторону.
- Слушаю, батюшка!
- Вот как поезд воротится из церкви, я взойду в избу, и лишь только переступлю через порог, ты в тот же миг - уж не пожалей себя для первого раза - швырком с полатей, так и грянься о пол!
- О пол? Ах, мой родимый! да я этак и косточек не сберу!
- Вот еще боярыня какая! а тебе бы, чай, хотелось, лежа на боку, сделаться крлдуньей? Ну, если успеешь, подкинь соломки, да смотри, чтоб никому не в примету.
- Слушаю, батюшка, слушаю!
- Что б я ни говорил, кричи только "виновата!", а там уж не твое дело Третьего дня пропали боярские красна; если тебя будут о них спрашивать, возьми ковш воды, пошепчи над ним, взгляни на меня, и как я мотну головою, то отвечай, что они на гумне Федьки Хомяка запрятаны в овине.
- Ах, батюшки-светы! неужто в самом деле Федька Хомяк?..
- Опомняьс он грозился поколотить меня, так пусть теперь разведается с приказчиком.
- Постой-ка! да ты никак шел оттуда, как я с тобой повстречалась?
- Молчи, старая карга! Ни гугу об этом! Слышишь ли? видом не видала, слыхом не слыхала!
- Слышу, батюшка, слышу!
- Завтра приходи опять сюда: мне кой-что надо с тобой перемолвить, а теперь убирайся проворней. Да смотри: обойди сторонкою, чтоб никто не подметил, что ты была у меря - понимаешь?
- Разумею, кормилец, разумею.
- Ну, то-то же, ступай!
- Прощенья просим, батюшка Архип Кудимович!
- Постой-ка, никак собака лает?., так и есть! Кого это нелегкая сюда несет?.. Слушай, Григорьевна, если тебя здесь застанут, так все дело испорчено. Спрячься скорей в этот чулан, закинь крючок и притаись как мертвая.
Григорьевна вошла за перегородку и, захлопнув дверь, прижалась к улью, за которым лежал Кирша.
Чрез минуту несколько человек, гремя саблями, с шумом вошли в избу.
- Гей, москаль! - закричал один голос, - нет ли у тебя кого-нибудь здесь?
Страница 8 из 51
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
