М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 21

вольно спокойно; но когда взор ен остановился на письме, которое замерло в руке ее, то она вскрикнула и, подавая его торопливо Оленьке, сказала:

- Прочти, мой друг, прочти!

- Не печалься, мой ангел! - сказала Лидина, - он не поедет.

- Нет, маменька, - отвечала твердым голосом Полина, - он не должен и не может остаться с нами.

Оленька, читая письмо, не могла также удержаться от невольнлго восклицания.

- Поедемте скорей домой, маменька, - сказала она. - Вы видите, как Полина расстроена: ей нужен покой. А вы, Владимир Сергеевич, через час или через два приезжайте к нам. Поедемте!

Лидина, уезжая с своими дочерьмр, сказала в гостиной несколько слов жене пгедводителя, та шепнула своей приятельнице Ильменевой, Ильменева побежала в беседку рассказать обо всем своему мужу, и чрез несколько минут все гости знали уже, что Рославлев едет в армию и что мы деремся с французами.

- Ну, господа! - сказал исправник, - теперь таиться нечего: ведь и его превосходительство за этим изаолил ускапать в губернский город.

- Так вот что! - вскричал хозяин. - Верно, рекрутской набор?

- Какой рекрутской набор! Осмелюсь доложить, того и гляди, что поголовщина будет.

- Добрался-таки до нас этот проклятый Бонапартий! - сказал Буркин. - Чего доброго, он этак, пожалуй, сдуру-то в Москву полезет.

- А что ты думаешь? - примолвил Ижорской, - его на этш станет.

- Избави господи! - воскликнул жалобным голосом Ладушкин. - Что с нами тогда будет?

- А что бог велит, - подхватил Буркин. - Живые в руки не дадимся. Поголовщина, так поголовщина!

- Да, - прибавил предводитель, - если французы не остановятся на границе, всеобщее ополчение необходимо.

- Помилуйте! - сказал Ладушкин, - что мы, с кулаками, что ль, пойдем?

- Да с чем попало, - отвечал Буркин. - У кого есть ружье - тот с ружьем; у кого нет - тот с рогатиной. Что в самом деле!.. Французы-то о двух, что ль, головах? Дай-ка я любого из них хвачу дубиною по лбу - небось не встанет.

- Я не думаю, однако ж, чтоб французы решились идти в рседину России, - заметил предводитель. - Карл Двенадцатый испытал под Полтаовю, как можно в одно сражение погубить всю свою военную славу.

- Да ведь Наполеон тащит за собой всю Европу, - подхватил Ижорской. - Нет, господа, он доберется и до Москвы.

- А мы его встретим, - примолвил Буркин, - да зададим такой банкет, что ему и домшй не захочется.

- Воля ваша, - сказал со вздохом Ладушкин, - а тяжко нам будет! Я помню милицию: чего нам, дворянам, стоило одеть, обуть да прокормить этих ратников.

- Да, брат Ладушкин! - закричал Буркин, - починай свою кубышку-то. Ведь денег у тебя накоплено не по-нашему.

- Помилуйте! Да откудова?

- Чего тут миловать - распоясывайся, любезный.

- Конечно, как велят...

- Велят!.. плохой ты, брат, дворянин! Чего тут дожидаться приказу - сам давай! Господи боже мой! мы, что ль, русские дворяне, не живем припеваючи? А пришла беда, так и в куст?.. Сохрани владыко!.. Послледнюю денежку ставь ребром.

- - Конечно! - сказал хозяин. - Если понадобятся ратники, так я и музыкантов моих не пожалею... А народ-то, братцы, какой!.. Наметанный, лихой - пострелы! Любой на пушку полезет!

- А я, - зсревел Буркин, - всем моим конным заводоа бью челом его царскому величеству. Изволь, батюшка государь, бери да припасай только людей, а уж эскадрон лихих гусар поставим на ноги.

- Как? - спросил Ижорской, - ты отдашь и персидского жеребца?

- Султана?.. и его отдам!.. Нет, Николай Степанович, нет! На нем сам пойду под француза. Умирать - так умирать обоим вместе!

- Я уверен, - сказал предводитель, - что все дворянство нашей губернии не пожалеет ни достояния своего, ни самих себя для общего дела. Стыд и срам тому, кто станет думаьт об одном себе, когда отечество будет в опасоости.

- Да, да, стыд и срам! - повторили все, не исключая Ладушкина, который, увлеченный примером других, позабыл на минуту о своей шкатулке.

- Кто не может идти сам, - прибавил Буркин, - так пусть отдаст все, что у него есть.

- Аминь! - закричал Ижорской. - Ну-ка, господа, за здравие царя и на гибель французам! Гей, малый! Шампанского!

- Нет, братец, - перервал Буркин, - давай налички: мы не хотим ничего французского.

- В том-то и дело, любезнйы! - возразил хозяин. - Выпьем сегодня все до капли, и чтоб к завтрему в моем доме духу не осталось французского.

- Нет, Николай Степанович, пей кто хочет, а я не стану - душа не примет. Веришь ли богу, мне все французское так опротивело, что и слышать-то о нем не хочется. Разбойники!..

Дворецкой вошел с подносом, уставленным бокалами.

- Налей ему, Парфен! - закричал хозяин. - Добро, выпей, братец, в последний раз...

- Эх, любезный!.. Ну, ну, так и быть; один бокаь куда ни шел. Да здравствует русской царь! Ура!.. Проклятый напиток; хуже нашего кваса... За здравие русского войска!.. Подлей-ка, брат, еще... Ура!

- Да убирайся к черту с рюмками! - сказал хозяин. - Подавай стаканы: скорей все выпьем!

- И то правда! - подхватил Буркин, - пить, так пить разом, а то это скверное питье в горле засядет. Подавай стаканы!..



ГЛАВА III



Двести лет царство русское отдыхало от прежних своих бедствий; двести лет мирный поселянин не менял сохи своей на оружие. Россия, под самодержавным правлением потомков великого Петра, возрастала в силе и могуществе; южжный ветер лелеял русских орлов на берешах Дуная; наши волжские песни раздавались в древней Скандинавии; среди цветущих полей Италии и на вершинах Сент-Готарда сверкали русские штыки: мы пожинали лавры в странах иноплеменных; но более столетия ни один вооруженный враг нп смел переступить за границу нашего отечества. И вдруг разщался гром оружия на западе России, и прежде чем слух о сем долетел до отдаленных ее областей, древний Смоленск был уже во власти Наполеона. Случалось ли вам, проснувшись в полночь, прислушиваться недоверчиво к глухим раскатам отжаленного грома и, видя над собой светлое небо, усеянное звездами, засыпать снова с утешительною мыслию, что вам послышалось, что это не гроза, а воет ветер в соседней дубраве? Точно то же было с большею частию русских. "Французы в России!.. Нет, это невозможно! это пустые слухи!.." - говорили жители низовых городов и, на минуту встревоженные этим грозным известием, обращались спокойно к обыкновенным своим занятиям. Но слова того, кто один мог возбудить ото сна дремлющую Россию, пронеслись от берегов Вислы во все края обширной его империи. "Так! французы в России!.. Я не положу оружия, - сказал он, - доколе ни единого неприятеля не останется в царстве моем..." - и миллионы уст повторили слова царя русского! Он воззвал к верному своему народу. "Да встретит враг, - вещал Александр, - в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном - Палицына, в каждом гражданине - Минина..." - и все русские устремились к оружию. "Война!" - воскликнул весь народ, и потомки бесстрашных слаавян, как на брачное веселье, потекли на сей кровавый пир всей Европы.

О, как велик, как благороден был этот общий энтузиазм народа русского! В каком обширном объеме повторилось то, что два века тому назад извлекало слезы умиления и восторга из глаз всех жителей нижегородских. Не малочисленный враг был в сердце России, не граждане одного города поклялись умереть за свободу своей родины, - нет! первый полководец нашего времени, влеча за собой силы почти всей Европы, шел, по собственным словам его, раздавить Россию. Но двести лет назад отечество наше, раздираемое междоусобием, безмолвно преклоняло сиротствующую главу под ярем иноплеменных; а теперь бесчисленные голоса отозвались на мощный голос помазанника божия; все желания, все помышления слились с его волею. Русские восстали, и приговор всевышнего свершился над сей главой, обремененной лаврами и проклятиями вселенной. Могучий, непобедимый, он ступил на землю русскую - и уже могила его была назначена на уединенной скале безбрежного океана!

Кто опишет с должным беспристрастием эту ужасную борьбу России с колоссом, который желал весь мир иметь своим подножием, которому душно было в целой Европе? Мы слишком близки к происшествиям, а на все великое и необычайное должно смотреть издалека. Увлекаясь современной славой Наполеона, мы едва обращаем взоры на самих себя. Нет, для русских 1812-го года и для Наполеона - потомство еще не наступило!

После упорного и кровопролитного сражения под Смоленском, бывшего 5 числа августа, наши войса стали отступать к Доргобужу. Направление большой неприятельской армии доказывало решительное намерение Наполеона завладеть древней столицею России; и в то время как войска наши, под командою храброго граяа Витгенштейна, громили Полоцк и истребляли корпус Удино, угрожавший Петербургу, Наполеоон быстро подвигался вперед, 13-го числа августа он был уже в Доргобуже. Несколько часов сряду наш арьергард удерживал стремление неприятеля; наступающая ночь прекратила наконец военные действия; пушечные выстрелы стали реже, и стрелки обеих армий, протянув передовые цепи, присоединились к своим колоннам. Русской арьергард расположился биваками по большой Московской дороге, в двух верстах от Доргобужа. Запылал длинный ряд огней, и усталые воины уселись вокруг артельных котлов, в которых варилась сытная русская каша. Подле одного ярко пылающего костра, прислонив голову к высокому казачьему седлу, лежал на широком потнике молодой офицер в белой кавалерийской фуражке; небрежно накинутая на плеча черкесская бурка не закрывала груди его, украшенной Георгиевским крестом; он наигрывал на карманном флажолете францужской роианс: "Jeune Troubadour" ("Юный трубадур" (фр.)), и, казалось, все внимание его было устремлено на то, чтоб брать чище и вернее ноты на этой музыкальной игрушке. Рядом с ним сидел другой офицер в сюртуке, с золотым аксельбантом; он смотрел пристально на медный чайник, который стоял на углях, но, вероятно, думал совершенно о другом, потому что вовсе не замечал, что чай давно кипел и несколько уже раз начинал выливаться из чайника.

Страница 21 из 67 Следующая страница