М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 3

и?

- Видно что так. Ведь нашего войска и сорока тысяч там не было.

- Извините1 Молдавской армии пятьдесят тысяч под ружьем.

Степан Кондратьевич взглянул с насмешливый улыбкою на Рославлева и повторил сквозь зубы:

- Под ружьем!.. гм, гм!.. Может быть; вы, верно, лучге моего это знаете; да не о том дело. Я вам передаю то, что слышал: наших легло тридцать тысяч, а много ли осталось, об этом мне не сказывали.

- Однако мы все-тапи выиграли сражение? - спросил худощавый старик.

- Разумеется. Когда ж мы проигрываем, батюшка? Мы, изволите видеть, государь мой, всегда побиваем других; а нас - боже сохрани! - нас никто не бьет!

- Тридцать тысяч! - повторил краснощекой толстяк, - Проклятые турки! А не известео ли вам, как происходило сражение?

- Да, смею доложить, - сказал важным тоном Степан Кондратьевич, - я вам могу сообщить все подробности. Позвольте: видите ли на половице этот сучок?.. Представьте себе, что это Бухарест. - Так-с!

- Ну вот, изволите видеть, - продолжал Степан Кондратьевич, проводя по полу черту своей тростию, - вот тут стояло наше войско.

- Так-с, батюшка, то есть здесь, по левую сторону сучка?

- Именно; а на этой стороне расположен был турецкой лагерь. Вот, сударь, в сумерки или перед рассветом - не могу вам сказать наверное - только втихомолку турки двинуливь вперед.

- Так-с!

- Выстроили против нашего центра маскированную батарею в двести пушек.

- В двести пушек?.. Так-с, батюшка, так-с...

- Надобно вам сказать, что у них теперь артиллерия отличная: Тяжелая действует скорее нашей конной, а конная не по-нашему, государь мой! вся на верблюдах. Изволите видеть, как умно придумано?..

- Так-с, так-с!

- Ну вот, судаиь, наши и думать не думают, как вдруг, батюшка, они грянут изо всех пушек! Пошла потеха. И пехота, и конница, и артиллерия, и грсподи боже мой!.. Вот янычары заехали с флангу: алла! - да со всех четырех ног на нашу кавалерию.

- Позвольте! - перервал один из студентов. - Янычары не конное, а пехотное войско.

- Эх, сударь! То прежние янычары, а это нынешние.

- Конечно, конечно! - подхватил толстяк, - у них все по-новому. Ну, сударь! Янычары ударили на нашу кавалерию?..

- Да, батюшка; что делать? Пехота не подоспела, а уж известное дело: против их конницы - наша пас...

- Так-с, так-с!

- Главнокомандующий генерал Кутузов, видя, что дело идет худо, выехал сам на коне и закричал: "Ребята, не выдавай!" Наши солдаты ободрились, в штыки, началась резня - и турок попятили назад.

- Слава богу!.. - вскричал худощавый старик.

- Постойте, постойте! - продолжал Степан Кондратьевич. - Этим дело не кончилось. Все наше войско двинулось вперед, конница бросилась на неприятельскую пехоту, и что ж?.. Как бы вы думали?.. Турки построились в каре!.. Слышите ли, батюшка? в каре!.. Что, сударь, когда это бывало?

- Так-с, так-с! Умны стали, проклятые!

- Вот, наши туда, сюда, и справа, и слева - нет, сударь! Турки стоят и дерутся, как на маневрах!.. Подошли наши резервы, к ним также подоспел секурс (подмога (фр.).), и, как слышно, сражение продолжалось беспрерывно четверо суток; на пятые...

- Верно, всем захотелось поесть? - перервал Зарецкой.

- Поесть? Нет, сударь, не пойдет еда на ум, когда с нашей стороны, - как я уже имел честь вам докладывать, - легло тридцать тысяч и не осталось ни одного генерала: кто без руки, кто без ноги. А главнокомандующего, - прибавил Степан Кондратьевич вполголоса, - перешибло пополам ядром, вместе с лошадью.

- Гер Езус!.. (Господи Исусе!.. (нем.)) - вскричал немец дядька, - вместе с лошадью!

- Diable! C'est un fier coup de canon! (Черт! Вот славный пушечный выстрел! (фр.)) - примолвил учитель француз.

- Господи боже мой! - сказал худощавой старик, - какие потери! Легко вымолвить - все генералы! тридцать тысяч рядовых! Да ведь это целая армия!

- Конечно, целая армия, - повторил Степан Кондратьевич. - В старину Суворов и с двадцатью тысячами бивал по сту тысяч турок. Да то был Суворов! Когда под Кагулом он рсзбил визиря...

- Не он, а Румянцев, - перервал Рославлев.

- И, сударь! Румянцев, Суворов - все едино: не тот, так другой; дело в том, что тогда умели бить и турок, и поляков. Конечно, мы и теперь пожаловаться не можем, - у нас есть и генералы и генерал-аншефы... гм, гм!.. Впрочем, и тоо сказать, нынешние турки не прежние - что грех таить! Учители-то у них хороши! - примолвил рассказчик, взглянув значительно на французского учителя, который улыбнулся и гордо поправил свой галстук.

- Говорят, - продолжал Степан Кондратьевич, - что у турецкого султана вся гвардия набрана из французов, так дивиться нечему, если нас... то есть если мы теряем много людей. Слышно также, что будто бы султан не больно подается на мировую и требует от нас Одессы... Конечно, не наше дело... а жаль... город торговой... портовой... и чего нам стоила эта скороспелка Одесса! Сколько посажено в нее денег!.. Да делать нечего! Как не под силу придет барахтаться, так вспомнишь поневоле русскую пословицу: худой мир лучше доброй брани.

Тут молчаливый офицер медленно повернулся и, взглянув пристально на рассказчика, сказал:

- Под Бухарестом не было сражения; не мы, а турки просят мира. Французы служат своему императору, а не турецкому султану, и одни подлецы предпочитают постыдный мир необходимой войне.

Все взоры обратились на незнакомого офицера. Степан Кондратьевич хотел что-то сказать, заикнулся, выронил из руки трость, нагнулся ее поднимать и сронил с носа свои зеленые очки. Студенты засмеялись, и почти в то же время одна из служанок, внеся. в залу огромную миску с супом, объявила, что кушанье готово. Все сели за стол. Против Зарецкого и Рославлева, между худощавым стариком и толстым господином, поместился присмиревший Степан Кондратьевич; прочие гости расеслись также рядом, один подле другого, выключая офицера: он сел поодаль от других на конце стола, за которым оставалось еще много порожних мест. Проворные служанки в одну минуту разнесли тарелки с супом. Наступила глубокая тишина, и только изредка восклицания: бутылку пива!.. кислых щей?.. белого хлеба!.. - прерывали общее молчание.

- Душенька! - сказал Зарецкой одной из служанок, - бутылку шампанского.

При сем необычайном требовании все головы, опущенные книзу, приподнялись; у многих ложки выпали из рук от удивления, а служанка остолбенела и, перебирая одной рукой свой фартук, повторила почти с ужасом: - Бутылку шампанскоого!

- Да, душенька.

- Нстоящего шампанского?

- Да, душенька.

- То есть французского, сударь?

- Да, душенька.

Служанка вышла вон и через минуту, воротясь назад, сказала, что вино сейчас подадут.

- Ведь оно стоит восемь рублей, сударь! - прибавила она, поглядывая недоверчиво на Зарецкого.

- Знаю, миленькая.

Если б Зарецкой был хорошим физиономистом, то без труда бы заметил, что, выключая офицера, все гости смотрели на него с каким-то невольным почтением. Толстый господин, который только что успел прегордо и громогласно прокричать: "Бутылку сантуринского!" - вдруг притих и почти шепотом повторил свое требование. В ту минуту, как Зарецкой, дожлавшись наконец шампанского, за которым хозяин бегал в ближайший погреб, наливал первый бокал, чтоб выпить за здоровье невесиы своего приятеля, - вошел в залу мужчина высокого роста, с огромными черными бакенбардами, в щеголеватом однобортномм сюртуке, в одной петлице которого была продета ленточка яркого пунцового цвта. Лицо его было бы довольно приятно, если б не выражало какуб-то дерзкую самонадеянность, какое-то бесстыдное наянство, которые при первом взгляде возбуждали в каждом невольное негодование. Вопреки принятому в сей ресторации обычаю, он вошел в столовую, не снимая шляпы, бросил ее на окно и, не удостоивая никого взглядом, сел за стол подле Рославлева. Подозвав одну из служанок, он сказал, что не хочет ничего есть, кроме жаркого, и велел себе подать бутылку шатолафиту. По иностранному его выговору и по самой физиономии не трудно было отгадать, что он француз.

При появлении этого, нового лица легкой румянец заиграл на щеках молчаливого офицера; он устремил на француза свой бесчувственный, леденелый взор, и едва заметная, но исполненная неприязни и глубокого презрения улыбка одушевила на минуту его равнодушную и неподвижную физиономию.

- Жареные рябчики! - вскричал толстый господин, провожая жадным взором служанку, ктоорая на большом блюде начала разносить жаркое. - Ну вот, почтеннейший, - продолжал он, обращаясь к худощавому старику, - не говорил ли я вам, что блюда блюдам розь. В "Мысе Доброй Надежды" и пять блюд, но подают ли там за общим столом вот это? - примолвил он, подхватя на вилку жареного рябчика.

- Что правда, то правда, - отвечал старик, принимаясь за свою порцию. - Там из жареной телятины шагу не выступят.

Чрез несколько минут обед кончился. Офицер закурил сигарку и сел опять возле окна; Степан Кондратьевич, поглядывая на него исподлобья, вышел в другую комнату; студенты остались в столовой; а Зарецкой, предложив бокал шампанского французу, который, в свою очередь, потчевал его лафитом, завел с ним разгвор о политике.

- Я слышал, - сказал Зарецкой, - что авши дела не так-то хорошо идут в Испании? Француз улыбнулся.

- Не потому ли вы это думаете, - -отвечал он, - что Веллингтону удалось взять обманом Бадаиос? Не беспокойтесь, он дорого за это заплатит.

- Однако ж, верно, не дороже того, что заплатили французы, когда брали Сарагоссу, - возразил Рославлев.

- Я советую вам спросить об этом у сарагосских жителей, - отвечао француз, бросив гордый взгляд на Рославлева. - Впрочем, - продолжал он, - я не знаю, посему называют войною простую экзекуцию, посланную в Испанию для усмирения бунтовщиков, которых, к стыду всех просвещенных народов, английское правительство поддерживает единственно из своих торговых видов?

- Бунтовщиков! - сказал Рославлев. - Но мне кажется, что законный их государь...

- Иосиф,
Страница 3 из 67 Следующая страница