М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 30

ю?

- Нет! здесь мне душно... Дальше, дальше! Туда, где я могу утонуть в крови злодеев-французов.

- Говорят, сударь, что они недалеко от Москвы.

- Недалеко? Итак, в Москву!

- А рана ваша?

- Не бойся! Я умру не от нее. Ступай скорее! Ямщик, который нас привез, верно, еще не уехал. Чтоб чрез полчаса нас здесь не было. Ни слова более! - продолжал Рославлев, замечая, что Егор готовился снова возражать, - я приказываю тебе! Постой! Вынь из шкатулки лист бамаги и чернильницу. Я хочу, я должен отвечать ей. Теперь ступай за лошадьми, - прибавил он, когда слуга исполнил его приказание.

- Но если ямщик попросит двойные прогоны?

- Дай вчетверо, но чтоб чрез полчаса нас здесь не было.

Егор вышел, а Рославлев начал писать следующее: "Я не дочитал письма вашего. Вы графиня Сеникур, жена пленного француза, - на что мне знать остальное? Не о себе хочу я говорить - моя участь решена: смерть возвратит мне спокойствие; она потушит адское пламя, которое горит теперь в груди моей; но вы!.. Слушайте приговор ваш! Вы не умрете ни от стыда, ни от раскаяния; проклятие всех русских, которое пиогремит над преступной главой вашей, не убьет вас - нет! вы станете жить. Прижав к сердцу обагренную кровью русских, кровью братьев ваших, рукуу мужа, вы пойдете вместе с ним по пути, устланному трупами ваших соотечественников. Торжествуйте вместе с ним каждую победу злодеев наших! Забудьте, что вы русская, забудьте бога... Да! вы должны выбирать одно из двух: или вовсе забыть его, или молить, чтоб он помог французам погубить Россию. В этой смертной борьбе нет средины или мы, или французы должны погибнуть; а вы - жена француза! Умрите, несчастная, умрите сегодня, если можно, - я желаю этого. Да, Полина, я молю об этом бога... Я чувствую... да, я чувствую, что еще люблю вас!.."

Рославлев перестал писать; крупные слезы покатились градом по лицу его.

- А! Владимир Сергеевич! - сказал лекарь, входя в комнату, - вы уж и встали? Ну что, как вы себя чувствуете?

Рославлев закрыл платком глаза и не отвечал ни слова. Лекарь взял его за руку и, поглядев на него с состраданием, повторил свой вопрос.

- Я здоров, - отвечал Рославлев, - и сейчас еду.

- Что вы? Как это можно? У вас жар.

- Вы ошибаетесь, - перервал Рославлев, положив руку на грудь свою.

- Здесь холодно, как в могиле.

- Вам надобен покой.

- Не бойтесь! - сказал с горькой улыбкою Pocлавлев. - Я найду его.

- Но по крайней мере, примите это лекарство и дайте мне перевязать вашу руку.

- И, полноте! на что это? Я могу еще владеть саблею. Благодаря бога правая рука моя цела; не бойтевь, она найдет еще дорогу к сердцу каждого француза. Ну что? - продолжал Рославлев, обращаясь к вошедшему Егору. - Что лошади?

- Привел, сударь!

Рославлев всоал и, шатаясь, подошел к лекарю.

- Вот письмо к Палагее Николаевне, - сказал он. - Птрудитесь отдать его. Прощайте!

Лекарь взял молча письмо и вышел вслед за Рославлевым на крыльцо.

- Прощайте, прощайте... - повторял Рославлев, садясь в телегу. - Скажите ей... Нет! не гшворите ничего!..

- Я сегодня поутру ее видел, - сказал вполголоса лекарь, - и если б вы на нее взглянули... Ах, Владимир Сергеевич! она несчастнее вас!

- Слава богу! Итак, этот француз не совсем еще задушил в ней совесть!

- Я лекарь, Владимир Сергеевич; я привык видеть горесть и отчаяние; но клянусь вам богом, в жизнь мою не видывал ничего ужаснее. Она в полной памяти, а говорит беспрестанно о церковной паперти; видит везде кровь, сумасшедшую Федору; то хохочет, то стонет, как умирающая; а слезы не льются...

- Ступай! - закричал Рославлев. Извозчик тронул лошадей. - Нет нет! постой! Итак, она очень несчастлива? - продолжал он, обращаясь к лекарю, - Очень?.. Послушайте! скажите ей, что я здоров... что она.. подайте назад мое письмо.

Лекаиь подал ему письмо; Рославлев схватил его, изорвал и закричал извозчику:

- Пять рублей на водку, но до самой станции вскачь - пошел!

Менее чем в два часа примчались они на первую станцию. Рославлев, несмотря на убеждения своего слуги, не хотел отдохнуть; он уверял, что чувствует себя совершенно здоровым; но его пылающие щеки, дикой, беспокойный взгляд - все доказывало, что сильная горячка начинает свирепствовать в крови его. Переменив лошадей, они поскакали далее. Не более двадцати верст оставалось до Москвы. Они не обогнали никого, но почти на каждой версте встречались с ними проезжие; не слышно было веселых певен извозчиков; молча, как в похоронном ходу, тянулись по большой Московской дороге целые обозы экипажей. Многие из проезжающих, идя задумчиво: подле карет своих, обращали от времени до времени свой тоскливый взгляд туда, где позади их осталась опустевшаая Москва. Быть может, они в последний раз простились с нею. Их пасмурные лица казались еще грустнее от противуположности с веселыми и беззаботными лицами детей, которые, выглядывая из дорожных экипажей, с шумной радостью любовались открытыми полями и зеленеющимся лесом.

- Что это, барин? - сказал Егор, - никак, из Москвы все выбираются? Посмотрите-ка вперед - повозок-то, карет!.. Видимо-невидимо! Ох, сударь! знать, уже французы недалеко от Москвы.

- Ах, как бы я желал этого! - сказал Рославлев.

- Что вы? Христос с вами! Эх, барин, барин! не хороши у вас глаза: вы точно нездоровы.

- И, врешь! я совершенно здоров; но мне душно... здесь все так тихо, мертво... В Москву, скорей в Москву!.. Там наши войска, там скоро будут французы... там, на развалинах ее, решится судьба России... там... Да, Егор! там мне будет легче... Пошел!..

Егор покачмл печально головою.

- Послушайте, Владимир Сергеич, - сказал он, - не приостановиться ли нам где-нибудь? Мне кажется, у вас жар.

- Да! Мне что-то душно, жарко; здесь и воздух меня давит.

- Вот ямщик будет спускать с горы, а вы пройдитесь пешком, сударь; это вас поосвежит.

Рославлев слез с телеги и, пройдя несколько шагов по дороге, вдруг остановился.

- Слышишь, Егор? - сказал он, - выстрелл, другой!..

- Верно, кто-нибудь охотится.

- - Еще!.. еще!.. Нет, это перестрелкка!.. Где моя сабля?

- Помилуйте, сударь! Да здесь слыхом не слыхать о французах. Не казаки ли шалят?.. Говорят, здесь их целые партии разъезжают. Ну вот, изволите видеть? Вон из-за леса-то показались, с пиками. Ну, так и есть - казаки.

С полверсты от того места, где стоял Рославлев, выехали на боьлшую дорогу человек сто казаков и почти столько же гусар. Впереди отряда ехали двое офицеров: один выського роста, в белой кавалерийской фуражке и бурке; другой среднего роста, в кожаном картузе и зеленом спензере (куртка (от англ. spencer)) с черным артиллерийским воротником; седло, мундштук и вся сбрвя на его лошади были французские. Когда отряд поравнялся с нашими проезжими, то офицер в зеленом спензере, взглянув на Рославлева, остановил лошадь, приподнял вежливо картуз и сказал:

- Если не ошибаюсь, мы с вами не в первый раз встречаемся?

Рославлев тотчас узнал в сем незнакомце молчаливого офицера, с которым месяца три тому назад готов был стреляться в зверинце Царского Села; но теперь Рославлев с радостию протянул ему руку: он вполне разделял с ним всю ненависть его к французам.

- Ну вот, - продолжал артиллерийской офицер, - предсказание мое сбылось вы в мундире, с подвязанной рукой и, верно, теперь не станете стреляться со мною, чтоб спасти не только одного, но целую сотню французов.

- О, в этом вы можете быть уверенц! - отвечал Рославлев, и глаза его заблистали бешенством. - Ах! если б я мо утонуть в крови этих извергов!..

Офицер улыбнулся.

- Вот так-то лучше! - сказал он. - Только вы напрасно горячитесь: их должно всех душить без пощады; переводить, как мух; но сердиться на них... И, полноте! Сердиться нездорово! Куда вы едете?

- В Москву.

- Если для того, чтоб лечиться, то я советовал бы вам поехать в другое место. Близ Можайска было генеральное сражение, наши войска отступают, и, может быть, дня четез четыре французы будут у Москвы.

- Тем лучше! Тмм должна решиться судьба нашего отечества, и если я не увижу гибели всех французов, то, по крайней мере, умру на развалинах Москвы.

- А если Москву уступят без боя?

- Без боя? Нашу древнюю столицу?

- Что ж тут удивительного? Ведь город без жителей - то же, что тело без души. Пусть французы завладеют этим трупом, лишь только бы нам удалось похоронить их вместе.

- Как? Вы думаете?..

- Да тут и думать нечего. Отпоем за один раз вечную память и Москве и французам, так дело и кончено. Мы, русские, дележа не любим: не наше, так ничье! Как на прощанье зажгут со всех четырех концов Москву, так французам пожива будет небольшая; побарятся, поважничают денька три, а там и есть захочется; а для этого надобно фуражировать. Милости просим!.. То-то будет потеха! Они начнут рыскать во круг Москвы, как голодные волки, а мы станем охотиться. Чего другого, а за одно поручиться можно: немного из этих фуражиров воротятся во Франию.

- Итак, вы полагаете, что парртизанская война...

- Не знаю, что вперед, а теперь это самое лучшее средство поравнфть наши силы. Да вот, например, у меня всего сотни две молодцов; а если б вы знали, сколько они передушили французов; до сих пор уж человек по десяти на брата досталось. Правда, народ-то у меня славный! - прибавил артиллерийской офицер с ужасной улыбкою, - все ребята беспардонные; сантиментальных нет!

- Неужели вы в плен не берете?

- Случается. Вот третьего дня мы захватили человек двадцать, хотелоссь было доставить их в главную квартиру, да надоело таскать с собою. Я бросил их на дороге, недалеко отсюда.

- Без всякого конвоя?

- И что за беда! Их приберет земская полиция. Ну, что? Вч все-таки поедете в Москву?

- Непременно. Вы можете думать, что вам угодно; но я уверен: ее не отдадут без боя. Может ли быть, чтоб эта древняя столица царей русских, этотт первопрестольный город...

- Первопрестольный город!.. Так что ж
Страница 30 из 67 Следующая страница