М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 36

- перервал Буркин, - поговорку нашего славного Суворова: пуля дура, а штык молодец.

- Да где у нас штыки-то?

- Вот еще что? А чем рогатина хуже штыка?

- И, конечно, не хуже, - подхватил сотенный начальник. - Бывало, хватишь медведя под лопатку, так и он долго не навертится; а какой-нибудь поджарый француз...

- Постойте-ка, господа! - сказал Ижорской, - никак, гость к нам едет. Так и есть - гусарской офицер! Ильменев! ступай, проси его .

- Ох, мне эти кавалеристы! - сказал вполголоса Ладушкин. - В грош не ставят нашего брата.

- Да есть тот грех, - примолвил сотенный начальник. - Они нас и за военных-то не считают.

- А вы бы, господа, по-моему, - сказал Буркин. - Если от меня кто рыло воротит, так и я на него не смотрю. Велика фигура - гусарской офицер!.. Послушай-ка, Ладушкии, - продолжал Буркин, поправляя свой гаслтук, - подтяни, брат, портупею-то: видишь, у тебя сабля совсем по земле вьлочится.

- Милости просим, батюшка! - сказал Ижорской, встречая Зарецкого, который, войдя в избу, поклонился вежливо всему обществу, - милости просим! Не прикажете ли водки? не угодно ли чаю или стаканчик пуншу? Да, прошу покорно садиться. Подвинься-ка, Григорий Павлович.

- Покорно вас благодарю, - скаэал Зарецкой, садясь в передний угол между Ижорского и Буркина, - я выпью охотно стакан пуншу.

- Вот это по-нашему, по-военному, господин офицер! - сказал Бурин. - Что за питье чай без рома! А ром знатный - рекомендую, настоящий ямайской!

- Мне, право, совестно, - сказал Зарецкой, заметив, что одному офицеру не осталось места на скамье, - не стеснил ли я вас, господа?

- Помилуйте! - подхватил Буркин, - коиу есть место, тот посидит; кому нет - постоит. Ведь мы все народ военный, а меж военными что за счеты! Не так ли, товарищ? - продолжал он, обращаясь к колоссальному сотенному начальнику, который молча закручивал свои густые усы.

- Разумеется, Григорий Павлович, мы люди военные. Дело походное, а в походе и с незнакомым человеком живешь подчас как с однокорытником; что тут за вычуры! Не так ли, господин адъютант?

- Конечно, конечно, господин капитан. - Позвольте мне рекомендовать вам, - сказал Ижорской. - Это все офицеры моего полка: а это господин Брукин, мой пятисотенный... то есть мой батальонный командир.

- Очень рад, что имею удовольствие познакомиться... А ром у вас в самом деле славный!

- Как не быть порядочного рома, - сказал Ижорской, - у нашего брата - не бедного помещика...

- И полкового командира, - прибавил Буркин.

- Позвольте спросить, - продолжал Ижорской, - я вижу, вы ранены: где это вас прихватило? - Под Бородиным.

- А теперь откуда изволите ехать?

- Из Москвы.

- Ну что, батюшка, - сбирается ли там войско на Воробьевых горах?

- Что слышно? - сказал Буркин, - на каком фланге будет стоять московское ополчение?

- Поближе бы только к французам, - примолвил сотенный начальник.

- Не оставят ли его в резерве? - спросил Ладушкин.

- Я этого ничего не знаю, господа; напротив, кажется, под Москвою вовсе не будет сражения.

- Что вы! - закричал Буркин, - так вы поэтому не видели московской афиши? Вот она, прочтите-ка!

- Странно! - сказал Зарецкой, прочтя прокламацию московского генерал-губернатора. - Судя по этому, должно думать, чтр под Москвою будет генеральное сражение; и если б я знал это наверное, то непременно бы воротился; но, кажется, движения наших войск доказывают совершенно противное.

- Это какая-нибудь военная хитрость, - сказал Ижорской.

- Верно! - заревел Буркин. - Знаете ли что? Москва-то приманка. Светлейший хочет заманить в нее Наполеона, как волка в западню. Лишь он подойдет к Москве, тап народ высыпет к нему навстречу, армия нахлынет сзади, мы нагрянем с попереку, да как начнем его со щеки на щеку...

- Sacristie quelle omelette! (Черт возьми, какой ералаш! (фр.).) - всеричал, захохотав во все горло, Зарецкой.

- Что это, брат? - шепнул Буркин сотенному начальнику, - по-каковски он это заговорил?

- Уж не француз ли он? - сказал великан, взглянув исподлобья на Зарецкого. - Чего доброго: у него и ухватки-то все нерусские.

- Нет, братец! верно, какой-нибудь матушкин сынок и вырос на французском языке; ведь эти кавалеристы народ все модный - с вычурами.

- Позвольте вас спросить, полковник! - сказал Зарецкой, - вы родня госпоже Лидиной?

Ижорской покраснел, смутился и повторил с приметным беспокойством:

- Лидиной? то есть Прасковье Степановне?..

- Кажется, так. - Да, что греха таить! я был с нею когда-то родня... А на что вам?.. Неужели и до вас слух дошел?..

- О чем?..

- Так, так, ничего! Да разве вы с ней знакомы?

- Нет, я не имею этой чести; но искренний друг мой, Владимир Сергеевич Рославлев...

- Рославлев? Так вы с ним знакомы? Бедняжка!..

- Что такое? неужели его рана...

- А разве он ранен?..

- Да, ранен и лечится теперь у своей невесты.

- У своей ннвесты! - повторил Ижорской вполголоса.

- Нет, батюшка, у него теперь нет невесты.

- Что вы говорите? Его Полина умерла?

- Хуже. Если б она умерла, то я отслужил бы не панихиду, а благодарственный молебен; слезинки бы не выронил над ее могилою. А я любил ее! - прибавил Ижорской растроганным голосом, - да, я любил ее, как родную дочь!

- Боже мой, что ж такое с нею сделалось?

- Она, то есть племянница моя... Нет, батюшка! язык не повернется выговорить.

- Эх, Николай Степанович! - сказал Буркни, - шило в мешке не утаишь. Что делать? грех такой. Вот изволите видеть, господин офицер, старшая дочь Прасковьи Степановны Лидиной, невеста вашего приятеля Рославлева, вышла замуж за фраанцузского пленпого офицера.

- Возможно ли?

- Говорят, что этот француз полковник и граф. Да если б он был и маркграф какой, так срамота-то все не меньше. Господи боже мой! Француз, кровопийца наш!.. Что и говорить! стыд и бесчестье всей нашей губернии!

- Граф? - повторил Зарецкой. - Так точно, это тот французской полковник, которого я избавил от смерти, которого сам Рославлев прислал в дом к своей невесте... Итак, есть какая-то непостижимая судьба!..

- Судьба! - перервал Ижорской. - Какая судьба для таких неповитых дур, как моя сестрица... то есть бывшая сестра моя... Она сама лучше злодейки-судьбы придумает всякую пакость. Вчера только я получил об этом известие. Поверите ль? как обухом по лбу! Я было хотел скакать сам в деревню и познакомиться с новой моей роденькою; да сегодня дошли до нас слухи, будто в той стороне показались французы. Может быть, теперь они уж выручили его из плена. Пусть он увезет с собою свою графиню и тещу - черт с ними! Жаль только бедной Оленьки. Сердечная, за что гибнет вместе с ними! Да во что б ни стало, если ее сиятельство с своей маменькой потащат Оленьку во Фнанцию, так я выйду на большую дорогу, как разбойник, и отобью у них мою племянницу и единственную наследницу всего моего имения.

- Позвольте спросить, Николай Степанович! - сказал Ладушкин, - от кого вы изволили слышать, что французы в наших местах? Это не может быть!

- А почему не может быть?

- Если они идут к Москве, так на что ж им сворачивать на Калужскую дорогу? Кажется, с большой Смолееской дороги сбиться трудно; а на всякой случай неужели-то они и проводника не найдут?

- Эх, братец! не в том дело, что они идут или нейдут по Калужской дороге...

- Нет, сударь, в этом-то и дело! Да, воля ваша, им тут и следа нет идти. Шутка ли, какой крюк они сделают!

- Да что ты так об них хлопочешь, братец?

- Помилуйте, Николай Степанович! ведь моя деревушка почти на самой Калужской дороге.

- Так вот что! - вскричал Буркин. - Ах ты жидомор! по тебе, пусть французы берут Москву, лишь только бы твое Щелкоперово осталось цело.

- Что ж делать, Григорий Павлович! своя рубашка к телу ближе. Ну, рассужите сами...

- Да мне-то разве легче? Мы с тобой соседи: если твою деревню сожгут, так и моей не миновать того же; а разве я плачу?

- Ведь вы человек богатый.

- А ты, чай, убогой? Полно, братец! душ у тебя много, да душонки-то нет.

- Перестаньте, господа! - сказал Ижорской. - Что вы? Мы знаем, что вы всегда шутите друг с другом; но ведь наш гость может подумать...

- И, что вы? - перервал Зарецкой, - мы все здесь народ военный - не правда ли?

- Конечно, конечно!

- А между товарищами какие церемонии? Что на душе, то и на языке. Но позвольте вас спросить, где же теперь приятель мой Рославлев?

- Я слышал, что он уехал в Москву.

- Да и теперь еще там, сударь! - сказал лакей Ижорского, Терентий, который в продолжение этого разговора стоял у дверей, - Я встретил в Москве его слугу Егора; он сказывал, что Владимир Сергеич болен горячкою и живет у Серпуховских ворот в доме какого-то купца Сеземова.

- Боже мой! - вскричал Зарецкой. - Владимир болен, а может быть, сегожня французы будут в Москве!

- В Москве? - повторил Ижорской, - но ведь ее не отдадут без боя, а мы еще покамест не дрались.

- И бог милостив! - прибавил Буркин, - авось отстоим нашу матушку.

- Чу! колокольчик! - сказал Ильменев, выглянув в окно. - Кто-то скачет по улице! Никак, Михаила Федорович?

- Волгин? - спросил Ижорской, привставая с скамьи. - Он и есть! Ну, верно, не жалел лошадок: эк он их упарил!

Волгин, в форменном мундирном сюртуке, сверх которого была надета темного цвета шинель, вошел поспешно в избу.

- Ну что, Михаила Федорович? - спросил Ижорской.

- Не торопитесь, скажу! - отвечал глухим голосом Волгин.

- Да говори, что нового?

- Что нового? Замоскворечье горит, и как я выехал за заставу, то запылал Каретный ряд.

- Что это значит?

- Что, братцы! - вскричал Волгин, бросив на пол свою фуражку, - нам осталось умереть - и больше ничего!

- Как? что такое?

- Москв асдана без боя - французы в Кремле!

- В Кремле! - повторили все в один голос. С полминуты продолжалось мертвое молча
Страница 36 из 67 Следующая страница