М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 43

азад я имел счастие спасти вас от смерти?

- Как! - вскричал жандармской капитан, - неужели в самом деле?..

- Да, Рено, - перервал полковник, - этот господин говорит правду; но я никак не думал встретить его в Москве и, признаюсь, весьма удивлен...

- Вы еще более удивитесь, полковник, - подхватил Зарецклй, - когда я вам скажу, что не имею на это никакого позволения от моего начальства; но вы, верно, перестанете удивляться, если узнаете причины, побудившие меня к этому поступку.

- Едва ли! - сказал пглковник, покачав головою, - это такая неосторожность!.. Но позвольте узнать, что у вас такое с господином Рено?

- Представьте себе, граф! Господин Ренно обидел меня ужасным образом, и когда я отыскал его квартиру, застал дома и стал просить удовлетворения...

- Что это все значит? - вскричал полковник, глядя с удивлением на обоих офицеров. - Вы в Москве... отыскивали жандармского капитана... вызываете его на дуэль... Черт возьми, если я тут что-нибудь понимаю!

- Послушайте, граф! - перервал Рено, - можете ли вы меня удостоверить, что этот господин точно капитан французской слцжбы?

- Да разве вы не видите? Впрочем, я готов еще раз повторить, что этот храбрый и благородный офицер вырвал меня из рук неприятельских солдат и что если я могу еще служить императору и бить русских, то, конечно, за это обязан единственнр ему.

- О, в таком случае... Господин Данвиль! я признаю себя совершенно виноватым. Но эта проклятая сабля!.. Признадсь, я и теперь не постигаю, как мг Дюран решиться продать саблю, которую получил из рук своей невесты... Согласитесь, что я скорей должен был предполагать, что он убит... что его лошадь и оружие достались неприятелю... что вы... Но если граф вас знает, то конечно...

- Итак, это кончено, - сказал полковник.

- Я думаю, господин Данвиль, вы теперь довольны? Да вам и некогда ссориться; советую по-дружески сей же час отправиться туда, откуда вй приехали.

- Извините, - сказал Рено, - я исполнил долг честного человека, признавшись в моей вине; теперь позвольте мне выполнить обязанность мою по службе. Господин Данвнль отлучился без позволения от своего полка, и я должен непременно довести это до сведения навальства.

- И, полноте, Рено! - перервал полковник, - что рам за радость, если моего приятеля накажут за этот необдуманный поступок? Конечно, - прибавил он, взглянув значительно на Зарецкого, - поступок более чем неосторожный и даже в некотором смысле непростительный - не спорю! но в котором, без всякого сомнения, нет ничего неприличного и унизительного для офицера: в этом я уверен.

- Так, полковник, так!.. Однако ж вы знаете, что порядок службы требует...

- Знаю, знаю, капитан! но представьте себе, что вы с ним никогда не встречались - вот и все! Пойдемте ко мне, Данвиль.

- Ну, если, граф, вы непременно этого хотите, то, конечно, я должен... я не могу отказать вам. Уезжайте же скорее отсюда, господин Данвиль; советую вам быть вперед осторожнее: император никогда не любил шутить военной дисциплиною, а теперь сделался еще строже. Говорят, он беспрестанно сердится; эти проклятые русские выводят его из терпения. Варвары! и не думают о мире! Как будто бы война должна проодлжаться вечно. Прощайте, господа!

- Это ваша лошадь? - спросил полковник, когда они вышли на крыльцо.

- Да, граф.

- Отвяжите ее и сделайте мне честь - пройдите со мною несколько шагов по улице.

Зарецкой, ведя в поводу свою лошадь, отошел вместе с графом Сеникуром шагов сто от дома золотых, дел мастера. Поглядя вокруг себя и видя, что их никто не может подслушать, полковник остановился, кинул проницательный взгляд на Зарецкого и сказал строгим голосом: - Теперь позвольте вас спросить, что значит этот маскарад?

- Я хотел узнать, жив ли мой друг, который, будучи отчаянно болен, не мог выехать из Москвы в то время, как вы в нее входили.

- И у вас не было никаких других намерений?

- Никаких, клянусь вам честию.

- Очень хорошо. Вы храбрый и благородный офицер - я верю вашему честному слову; по знаете ли, что, несмотря на это, вас должно, по всем военным законам, расстрелять как шпиона.

- Знаю.

- И вы решились, чтоб повидаться с вашим другом...

- Да, полковник! для этого только я решился надеть французской мундир и приехать в Москву.

- Признаюсь, я до сих пор думал, что одна любовь оправдывает подобные дурачества... но минуты дороги: малейшая неосторожность может стоить вам жизни. Ступаыте скорей вон из Москвы.

- Я еще не виделся с моим другом.

- Отложите это свидание до лучшего времени .Мы не вечно здесь останемся.

- Надеюсь, граф... но если мой друг жив, то я могу спасти его.

- Спасти?

- То есть увезти из Москвы.

- Так поэтому он военный?

- Да, граф; но, может быть, ваше правительство об этом не знает?

- Извините! Я знаю теперь, что ваш друг офицер, следовательно, военнопленный и не может выехать из Москвы.

- Как, граф? вы хотите употребить во зло мою откровенность?

- Да, сударь! Я поступил уже против совести и моих правил, спасая от заслуженной казни человека, которого закон осуждает на смерть как шпиона; но я обязан вам жизнию, и хотя это не слишком завидный подарок, - прибавил полковник с грустной улыбкою, - а все я, не менее того, был вашим должником; теперь мы поквитались, и я, конечно, не допущу вас увезти с собою пленного офицера.

- Но знаете ли, полковник, кто этот пленный офицер?

- Какое мне до этого дело!

- Знаете ли, что вы успели уже отнять у него более, чем жизнь?

- Что вы говорите?

- Да, граф! Этот офицер - Рославлев.

- Рославлев? жених...

- Да, бывший жених Полины Лидиной.

- Возможно ли? - вскричал Сеникур, схватив за руку Зарецкого. - Как? это тот несчастный?.. Ах, что вы мне напомнили!.. Ужасная ночь!.. Нет!.. во всю жизнь мою не забуду... без чувств - в крови... у самых церковных дверей... сумасшедшая!.. Боже мой, боже мой!.. - Полковник замолчал. Лицо его было бледно; посиневшие губы дрожали. - Да! - вскричал он наконец, - я точно отнял у него более, чем жизнь , - он любил ее!

- Что ж останется у меого друга, - сказал Зарецкой, - если вы отнимете у него последнее утешение: свободу и возможность умереть за отечестсо?

- Нет, нет! я не хочу быть дважды его убийцею; он должен быть свободен!.. О, если б я мог хотя этим вознаградить его за зло, которое, клянусь богом, сделал ему невольно! Вы сохранили жизнь мою, вы причиною несчастия вашего друга, вы должны и спасти его. Ступайте к нему; я готов для него сделать все... да, все!.. но, бога ради, не говорите ему... послушайте: он был болен, быть может, он не в силах идти пешком... У самой заставы будет вас дожидаться мой человек с лошалью; скажите ему, что вы капитан Данвиль: он отдаст вам ее... Прощайте! я спешу домой!.. Ступайте к нему... ступайте!..

Полковник пустился почти бегом по площади, а Зарецкой, поглядев вокруг себя и видя, что он стоит в двух шагах от желтого дома с зелеными ставнями, подошел к запертым воротам и постучался. Через минуту мальчик, в изорвангом сером кафтане, отворил калитку.

- Это дом купца Сеземова? - спросил Зарецкой, стараясь выговаривать слова, как иностранец.

- Да, сударь! Да кого вам надобно? Здесь стоят одни солдаты.

- Mнe нужно видеть самого хозяина.

- Хозяина? - повторил мальчик, взглянув с робостию на Зарецкого.

- Да у нас, сударь, ничего нет...

- Не бойся, голубчик, я ничем вас не обижу. Подержи мою лошадь.

Мальчик, посматривая недоверчиво на офицера, выполнил его приказание.

Зарецкой вошел на двор. Небольшие сени разделяли дом на две половины: в той, которая была на улицу, раздавались громкие голоса. Он растворил дверь и увидел сидящих за столом человек десять гвардейских солдат: они обедали.

- Здравствуйте, товарищи! - сказал Зарецкой.

Стлдаты взглянули на него, один отвечал отрывистым голосом:

- Bonjour, monsieur! - но никто и не думал приподняться с своего места.

- Куда пройти к хозяину дома? - спросил Зарецкой.

- Ступайте прямо; он живет там - в угольной комнате, - отвечал один из солдат.

- Не! la vieille!.. (Эй, старуха!.. (фр.)) - продолжал он, застучав кулаком по столу. - Клеба!

- Что, батюшка, изволите? - сказала старуха лет шестидесяти, войдя в комнату.

- Arrives, donс, vieille sorciere... (Подойди сюда, старая ведьма... (фр.)) Клеба!

- Нет, батюшка!..

- Нет, батушка!.. Allons сейшас!.. Клеба, - ou sacristi!.. (Ну же!.. черт возьми!.. (фр.))

- Не трогайте эту старуху, друзья мои! - сказао Зарецкой. - Вот вам червонец: вы можете на это купить и хлеба и вина.

- Merci, mon officiwr! (Спасибо, мой офицер! (фр.)) - сказал один усатый гренадер. - Подождите, друзья! Я сбегаю к нашей маркитанше: у ней все найдешь за деньги.

Зарецкой, сделав рукою знак старухе идти за ним, вышел в другую комнату.

- Послушай, голубушка, - сказал он вполголоса, - ведь хозяин этого дома купец Сеземов?

- Да батюшка, я его сожительница.

- Тем лучше. У вас есть больной?

- Есть, батюшка; меньшой наш сын.

- Неправда; русской офицер.

- Видит бог, нет!.. - вскричала старуха, побледнев как полотно.

- Тише, тише! не кричи. Его зовут Владимиром Сергеевичем Рославлевым?

- Ах, господи!.. Кто это выболтал?

- Не бойся, я его приятель... и также русской офицер.

- Как, сударь?..

- Тише, бабушка, тише! Проведи меня к нему.

- Ох, батюшка!.. Да правду ли вы изволите говорить?..

- Увидишь сама, как он мне обрадуется. Веди меня к нему скорее.

- Пожалуйте, батюшка!.. Только бог вам судья, если вы меня, старуху, из ума выводите.

Пройдя через две небольшие комнаты, хозяйка отворила потихоньку дверь в светлый и двже с некоторой роскошью убранный покой. На высокой кровати с ситцевым пологом сидел, облокотясь одной рукой на столик, поставленный у самого изголовья, бледный и худой как тень Рославлев. Подле него старик, с
Страница 43 из 67 Следующая страница