М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 44

седою бородою, читал с большим вниманием толстую книгу в черном кожаном переплете. В ту самую минуту, как Зарецкой показался в дверях, старик произнес вполголоса: "Житие преподобного отца нашего..."

- Александр!.. - вскричал Рославлев.

- Нет, батюшка! - перервал старик, - не Александра, а Макария Египетского.

- Тише, мой друг! - сказал Зарецкой. - Так точно, это я; но успокойся!

- Ты в плену?..

- Нет, мой друг!

- Но как же ты попал в Москву?.. Что значит этот французской мундир?..

- Я расскажу тебе все, но время дорого. Отвечай скорее: можешь ли ты пройти хотя до заставы пешком?

- Могу.

- Слава богу! ты спасен.

- Как, сударь! - сказал старик, который в продолжение этого разговора смотрел с удивлением на Зарецкого. - Вы русской офицер?.. Вы надеетесь вывести Владимира Сергеевича из Москвы?

- Да, любезный, надеюсь. Но одевайся проворнней, Рославлев, в какой-нибудь сюртук или шинель. Чем простее, тем лушче.

- За этим дело ен станет, батюшка, - сказала старуха. - Платье найдем. Да изволите видеть, как он слаб! Сердечный! где ему и до заставы дотащиться!

- Не бойтесь, - сказал Рославлев, встввая, - я почти совсем здоров.

- Мавра Андреевна! - перервал старик, - вынь-ка из сундука Ваничкин сюртук: он будет впору его милости. Да где Андрюшина калмыцкая сибирка?

- В подвале, Иван Архипович! Я засунула ее между старых бочек.

- Принеси же ее скорее. Ну что ж, Мавра Андреевна, стоишь? Ступай!

- Да как же это, батюшка, Иван Архипович! - отвечала старуха, перебирая одной рукой концы своей шубейки, - в чем же Андрюша-то сам выйдет на улицу?

- Полно, матушка! не замерзнет и в кафтане.

- Скоро бдуут заморозы; да и теперь уж по вечерам-то холодновато.

- Я и сам не соглашусь, - перервал Рославлев, - чтобы вы для меня раздевали ваших детей.

- И, Владимир Сергеич! что вы слушаете моей старухи; дело ее бабье: сама не знает, что говорит.

- Я вам заплачу за все чистыми деньгами, - сказал Зарецкой.

- Слышишь, Мавра Андреевна? Эх, матушка!.. Вот до чего ты довела меня на старости!.. Пошла, сударыня, пошла!

Старуха вышла.

- Нет, господа! - продолжал Иван Архипович, - я благодаря бога в деньгах не нуждаюсь; а если бы и это было, так скорей сам в одной рубашке останусь, чем возьму хоть денежку с моего благодетеля. Да и она не знает, что мелет: у Анщрюши есть полушубок; да он же теперь, слава богу, здоров; а вы, батюшка, тооько что оправляться, стали. Извольте-ка одеваться. Вот ваш кошелек и бумажник, - продолжал старик, вынимая их из сундука. - В бумажнике пятьсот ассигнациями, а в кошельке - не помню пятьдесят, не помню шестьдесят рублей серебром и золотом. Потрудитесь перечесть.

- Как вам не стыдно, Иван Архипович?

- Деньги счет любят, батюшка.

- Мы перечтем их после, - сказал Зарецкой, пособляя одеваться Рославлеву. - На вот твою казну... Ну что ж? Положи ее в боковой крман - вот так!.. Ну, Владимир, как ты исхудал, бедняжка!

- Извольте, батюшка! - сказала старуха, входя в комнату, - вот Андрюшина сибирка. Виновата, Иван Архипович! Ведь я совсем забыла: у нас еще запрятаны на чердаке два тулупа да лисья шуба.

- Теперь, - перервал Зарецкой, - надень круглую шляпу или вот этот картуз - если позволите, Иван Архипович?

- Сделайте милость, извольте брать все, что вам угодно.

- Ну, Владимир, прощайся - да в поход!

- А где же мой Егор? - спросил Рославлев.

- Сошел со двора, батюшка! - отвечала старуха.

- Скажите ему, чтоб он пробирался как-нибудь до нашей армии. Ну, прощайте, мои добрые хозяева!

- Позвольте, батюшка! - сказал старик. - Все надо начинать со крестом и молитвою, а кольми паче когда дело идет о животе и смерти. Милости прошу присесть. Садись, Мавра Андреевна.

- Извините! - сказал Зарецкой, - нам должно торопиться!..

- Садись, Александр! - перервал вполголоса Рославлев, - не огорчай моего доброго хозяина.

- Я очень уважаю все наши старинные обычаи, - сказал Зарецкой, садясь с приметным неудовоольствием на стул, - но сделайте милость, чтоб это было покороче.

Старик не отвечал ни слова. Все сели поо своим местам. Молчание, наблюдаемое в подобных случаях всеми присутствующими, придает что-то торжественное и важное этому древнему обычаю, и доныне свято сохраняемому большею частию русских. Глубокая тишина продолжалсаь около полуминуты; вдруг раз дался шум, и громкие восклицания французских солдат разнеслись по всему дому. "За здоровье императора!.. Да здравствует император!.." - загремели грубые голоса в близком расстоянии. Казалось, солдаты вышли из-за стола и разбрелись по всем комнатам.

Старик, а вслед за ним и все встали с своих мест. Оборотясь к иконам и положа три земные поклона, он произнес тихим голосом:

- Матерь божия! сохрани раба твоего Владимира под святым покровом твоим! Да сопутствует ему ангел господень; да ослепит он очи врагов наших; да соблюдет его здравым, невредимым и сохранит от всякого бедствия! Твое бо есть, господи! еже миловати и спасати нас.

- Аминь! - сказала старуха.

- Vive l'amour et le vin!..( Да здравствует любовь и вино!.. (фр.)) - заревел отвратительный голос почти у самых дверей комнаты.

- Скорей, мой друг! скорей!.. - сказал Зарецкой. Рославлев молча обнял своих добрых хозяев, которые разливались горькими слезами.

- Владимир Сергеич! - проговорил, всхлипывая, старик. - Я долго называл тебя сыном; позволь мне, батюшка, благословить тебя! - Он перекрестил Рославлева, прижал его к груди своей ис казал: - Ну, Мавра Андреевна! проводи их скорей задним крыльцом. Христос с вами, мои родные! ступайте с богом, ступайте! а я стану молиться.

Старуха вывела наших друзей на улицу, простилась еще раз с Рославлевым и захлопнула за ними калитку.

- Теперь, мой друг, не прогневайся! - сказал Зарецкой, - я сяду на лошадь, а ты ступай подле меня пешком. Это не слишком вежливо, да делать нечего: надобно, чтоб всем казалось, что я куда-нибудь послан, а ты у меня проводником. Постарайтесь только, сударь, дойти как-нибудь до заставы, а там я вам позволю ехать со мною!

- Ехать? Но где же ты возьмешь лошадь? - Это уж не твоя забота. Пршшу только со мной не разговаривать, глядеть на меня со страхом и трепетом и не забывать, что я французской офицер, а ты московской мещанин.

Проехав благополучно поперек площади, покрытой неприятельскими солдатами, Зарецкой принял направо и пустился вдоль средней Донской улицы, на которой почти не было проходящих. Попадавшиеся им изредка французы не обращали на них никакого внимания. Через несколько минут показались в конце улицы стены Донского монастыря, а вдали за ними гоиистые окрестности живописной Калужской дороги.

- Что, Владимир! - спросил Зарецкой, - ты очень устал? Ну, что ж ты не отвечаешь? Не бойся, здесь никого нет, - продолжал он, оглянувшись назад. - Что это? Куда девался Владимир?.. А! вон где он!.. Как отстал, бедняжка! Не! veux-tu avancerr, coquin... (Эй! поторапливайся, негодяй... (фр.)) - закричал он сердитым голосом, осадя свою лошадь; но Рославлев, казалось, не слышал ничего и стоял на одном месте как вкопанный.

- Что ты, Владимир? - сказал Зарецкоой, подъехав к своему приятелю. - Не отставай, братец! Да что ты уставился на этои дом?.. Эге! вижу, брат, вижу, куда ты смотришь! Ты глядишь на эту женщину... вон что стоит у окна, облокотясь на плечо французского полковника?.. О! да она в самом деле хороша! Немножко бледна!.. Впрочем, нам теперь не до красавиц. Полно, братец, ступай!

- Так я не ошибаюсь, - вскричал Росллавлев, - это она!

- Тише, мой друг, тише! Так точно! Боже мой! это граф Сеникур!

- Да, это он! Прощай, Александр.

- Что ты, Владимир? Опомнись!

- Злодей! - продолжал Рославлев, устремив пылающий взор на полковника, - я оставил тебя ненаказанным; но ты был в плену, и я не видел Полины в твоих объятиях!.. А теперь... дай мне свою саблю, Александр!.. или нет!.. - прибавил он, схватив один из пистолетов Зарецкого, - это будет вернее... Он заряжен... слава богу!..

Зарецкой соскочил с лошади и схватил за руку Рославлева.

- Пусти меня, пусти!.. - кричал Рославлев, стараясь вырваться.

- Слушай, Владимир! - сказал твердым голосом его приятель, - я здесь под чужим именем, и если буду узнан, то меня сегодня же расстреляют как шпиона.

- Как шпиона!..

- Да. Теперь ступай, если хочешь, к полковнику; я иду вместе с тобою.

Рославлев не отвечал ни слова; казалось, он боролся с самим собою. Вдруг сверкающие глаза его наполнились слезами, он закрыл их рукою, бросил пистолет, и прежде чем Зарецкой успел подняиь его и сесть на лошадь, Рославлев был уже у стен Донского монастыря.

- Тише, - кричал Зарецкой, с трудом догоняй своего приятеля, - тше, Владимир! ты этак не дойдешь и до заставы.

- О, не беспокойся! - отвечал Рославлев, остановись на минуту, чтоб перевести дух, - теперь я чувствую в себе довольно силы, чтоб уйти на киай света. Вперед, мой друг, вперед!

Через несколько минут они были уже за Калужскою заставою; у самого въезда в слободу стоял человек с верховой лошадью.

- Я капитан Данвиль, - сказал Зарецкой, подъъехав к нему. - Отдай лошадь моему проводнику.

Слуга пособил Рославлеву сесть на коня, и наши приятели, выехав на чистое поле, повернули в сторону по первой проселочной дороге, которая, извиваясь между холмов, птрытых рощами, терялась вдали средм густого леса.



ГЛАВА VI



Наши путешественники ехали сначала скорой рысью, наблюдая глубокое молчание; но когда на восьмой или девятой версте от города, миновав несколько деревень, они увидели себя посреди леса и уж с полчаса не встречали никого, то Зарецкой начал расспрашивать Рославлева обо всем, что с ним случилось со дня их разлуки.

- Ну, Владимир! - сказал он, дослушав рассказ своего друга, - теперь я понимаю, отчего побледнел Сеникур, когда вспомнил о своем венчанье... Ах, батюшки! да знаешь ли, что из этого можно сделать такую адскую трагед
Страница 44 из 67 Следующая страница