М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 46

Человек двадцать солдат разных полков и наций окружили Рославлева.

- Господа! чего вы от меня хотите? - сказал Рославлев по-французски, - я бедный прохожий..

- Бедный? - азрпвел на дурном французском языке баварец, - а вот мы тотчас это увидим.

- Вы все бедны! - запищал итальянской вольтижер (Егерь, стрелок. - Прим. автора.), схватив за ворот Рославлева. - Знаем мы вас, господа русские - malledeto! (проклятье! (ит.))

- Тише, товарищи! - сказал повелительным голосом французской гренадер, - не обижайте его: он говорит по-французски.

- Так что ж? - возразил другой французской полупьяный солдат в улансаом мундире, сверх которого была надета изорванная фризовая шинель. - Может быть, этот негодяй эмигрант.

- В самом деле? - перервал важным голосом гренадер.- - Прочь все! Посторонитесь!-Я допрошу его.

- Рег dio sacrato! (Клянусь богом! (ит.)) Что это? - вскричал итальянец, - на этом еретике крест.

- Так он не француз? - сказал с презрением солдат в фризовой шинели.

- Да еще и золотой! - продолжал итальянец, сорвав с шеи Рославлева крест, повешенный на тонком шнурке.

- Оставишь ли ты его в покое? Sacre italien! (Чертов итальянец! (ит.)) - вскричал гренадер, оттолкнув прочь иьальянца.

- Не бойтсеь ничего и отвечайте на мои вопросы: кто вы?

- Мосаовский мещанин.

- Вы русской?

- - Да!

- Отчего вы говорите по-французски?

- Я учился.

- Хорошо! это доказывает, что вы уважаете нашу великую нацию... Тише, господа! прошу его не трогать! Не можете ли вы нам сказатл, есть ли вооруженные люди в ближайшей деревне?

- Не знаю.

- Не знаешь? Доннер-ветттер! (Гром и молния! (нем.)) - заревел баварец. - Как тебе не знать? Говори!

- Я шел все лесом и ни в одной деревне не был.

- Он лжет! - закричал итальянец. - Прикладом его, согро de dio! (клянусь телом господним! (ит.)) так он заговорит.

- Тише, господа! - перервал гренадер. - Этот варвар уважает нашу нацию, и я никому не дам его обидеть.

- В самом деле? - сказал баварец. - А если я хочу его обижать?

- Не советую.

- Право? Да что ж ты этак поговариваешь?.. Уж не думаешь ли ты, что баварской кирасир не стоит французского гренадера?

- Как? черт возьми! Ты смеешь равняться с французским солдатом?.. Се miserable allemand! (Этот презренный немец! (фр.)) Дв знаешь ли ты?..

- Я знаю, что должен повиноваться моему капитану, но если всякой французской солдат...

- Да знаешь ли ты, животное, что такое французской гренадер? Знаешь ли ты, что мржду тобой и твоим капитаном более расстояния, чем между мной и баварспим королем?

- Что, что?

- Да! такой болван, как ты, никогда не будет капитаном; а каждый французской гренадер может быть вашим государем.

- Хоц таузент!.. (Проклятье!.. (ем.) ) Да это как?

- А вот как: мой родной брат из сержантов в одну кампанию сделался капитаном - правда, он отнял два знамя и три пушки у неприятеля; но разве я не могу взять дюжины знамен и отбить целую батарею: следовательно, буду по крайней мере полковником, а там генералом, а там маршалом, а там - при первом производстве - и в короли; а если на ту пору вакансия случится у вас...

- Правда, правда - il a raison! (он прав! (фр.)) - закричали все французские солдаты.

- Ну, немецкая харя! - продолжал гпенадер, - понял ли ты теперь, что значит французской солдат.

Баварец, закиданный словами и совершенно сбитый с толку, не отвечал ни слова.

- Господа! - сказал гренадер, - не надобно терять времени - до Москвы еще далеко; ступайте вперед, а мне нужно кой о чем расспросить по секрету этого русского. Allons, morbleu avancez donc! (Вперед, черт возьми, двигайтесь! (фр.))

Вся толпа двинулась вперед по дороге, а гренадер, подойдя к Рославлеву, сказал вполголоса:

- Не бойтесь!.. Француз всегда великодушен... но вы знаете права войны... Есть ли у вас деньги?

- Я охотно отдам все, что у меня есть.

- Не беспокойтесь! - продолжал гренадер, обшаривая кругом Рославлева, - я возьму сам... Книжник!.. ну, так и есть, ассигнации! Терпеть не могу этих клочков бумаги: они имеют только цену у вас, а мы берем здесь все даром... Ага! кошелек!.. серебро... прекрасно!... золото!! C'est charmant! Прощайте!

- Лавалер!.. Hу чтo ж ты? - cкaзал французской улан, идя, навстречу к гренадеру. - Ты один знаешь здешние места - куда нам идти?

- Все прямо.

- Да там две дороги.

- Не, может быть.

- Когда я тебе говорю, что две...

- Да это оттого, что у тебя двоится в глазах.

- Неправда. Вот, например, я вижу, что на этом русском только, одна, а не две шинели, и для того не возьму ее, а поменяюсь. Мой плащ вовсе не греет... Эге! да это, кажется, шуюа?.. Скидай ее, товарищ!

Рославлев плвиновался; улан сбросил с себя фризовую шинель и надел его сибирку.

- Однако ж русские не вовсе глупы, - сказал он, уход явместе с гренадером, - и если они сами изобрели эти шубы, то, черт возьми! эта выдумка недурная!

Когда Рославлев потерял из вида всю толпу мародеров и стал надевать оставленную французом шинель, то заметил, что в боковом ее кармане лежало что-то довольно тяжелое; но он не успел удовлетворить своему любопытству и посмотреть, в чем состояла эта неожиданная находка: в близком от него расстоянии раздался дикой крик, вслед за ним загремели частые ружейнйе выстрелы, и через несколько минут послышался шум от бегущих по дороге людей.

Рославлеву не трудно было отгадать, что французские мародеры повстречались с толпою вооруженных крестьян, и в то самое время, как он колебался, не зная, что ему делать: идти ли вперед или дожидаться, чем кончится эта встреча, - человек пять французских солдат, преследуемых крестьянами, пробежали мимо его и рассыпались по лесу.

- Вот еще один! - вскричал молодой парень, указывая на Рославлева.

- Пришиби его! - заревел высокой мужик с рыжей бородою, и вмиг целая толпа вооруженных косами, ружьями и топорами крестьян окружила Рославлева.



ГЛАВА VII



Поосреди большого села, на обширном лугу, или площади, на которой разгуливали овцы и резвились ребятишки, стояла ветхая деревянная церковь с высокой колокольнею. У дверей ее, на одной из ступеней поросшей травою лестницы, сидел старик лет восьмидесяти, в зеленом сюртуке с красным воротником, обшитым позументом; с полдюжины медалей, различных форм и величины, покрывали грудь его. Он разговаривал с молодым человеком, который стоял перед ним и по наряду своему, казалось, принадлежал к духовному званию.

- Нет, Александр Дмитрич! - говорил старик, покачивая головою, - рано ли, поздно ли, а несдобровать нашему селу; чай, злодеи-то больно на нас зубы грызут.

- Оно и есть за что! - сказал молодой человек, - ведь мы у них как бельмо на глазу. Да бог милостив! Кой-как до сих пор с ними справлялись. Fortes fortuna abjuvat, то есть: смелым бог владеет, Кондратий Пахомыч!

- Конечно, батюшка, за правое дело бог заступа; а все-таки, как проведают в Москве, что в нашем селе легло сот пять, шесть французов, да пришлют сюда полка два...

- Так что ж? Будем драться.

- Вот то-то и горе! Вы станете драться, а я что буду делать? Протягивай шею, как баран.

- Эх, Кондратий Пахомыч! Да на людях и смерть красна!

- Не о смерти речь, батюшка! Когда вы, народ молодой, себя не жалеете, так мне ли, старику, торговаться; да каково подумать, что эти злодеи наругаются над моеей седой головою? Пожалуй, на смех живого оставят. Эх, старость, старость! Как бы прежние годы, так я бы трех поджарых французов на один штык посадил. Небось турки их дюжее, да и тех, бывало, как примусь нанизывать, так господи боже мой! считать не поспевают. Вот как мы с батюшкой, графом Суворовым, штурмовали Измаил... Тогда был нашим капитаном его благородие Сергей Дмитрич, царство ему небесное! Отец, а не командир! И что за молодец!.. как теперь гляжу - мигнуть не успели, а уж наш сокол на стене, вся рота за ним - ура!..

- Ты уж мне это рассказывал, Кондратий Пахомович!

- Вот, батюшка, тогда дело другое: и подраться-то было куражнее! Знал, что живой в руки не дамся; а теперь что я?.. малой ребенок одолеет. Пробовал вчера стрелять из ружья - куда-те? Так в руках ходуном и ходит! Метил в забор, а подстрелил батькину корову. Да что отец Егор, вернулся, что ль?

- Нет еще. Я слышал, будто бы его французы в полон захватили.

- Ах они разбойники! Уж и попов стали хватать! А того не подумают, басурманы, что этак наш брат старик и без исповеди умрет.

- Видно, узнали, что он из нашего села. Ведь французы-то называют нас бунтовщиками.

- Бунтовщиками? Ах они проклятые! да как бы они смели это сказать? Разве мы бунтуем против нашего государя? Развп мы их гладим по головке?

- В том-то и дело, что не гладим. Они говорят: Tui, quid nihil refet, ne cures, то есть: не мешайся не в свое дело, а мы толкуем: cuneus cuneum trudit, сиречь - клин клином выбивают.

- Эх, батюшка! да перестанешь ли ты говорить не по-русскому?

- Привык, Пахомыч! У нас на Перерве без латинской пословицы ступить нельзя.

- Да что вы в Перервинском монастыре все латыши, что ль, а не русские? Знаешь ли, как это не по нутру нашим мужичкам? Что, дискать, за притча такая? Кажись, церковник-то, что к нам пристал, детина бравый, а все по-французскому говорит.

- По-французскому! Невежды!..

- Александр Дмитрич! - раздался голос с колокольни, - никак, наши идут.

- Наши ли, Андрюша? - сказал семинарист, подняв кверху голову. - Посмотри-ка хорошенько!

- Точно наши. Вот впереди Ерема косой да солдат Потапыч; они ведут какого-то чужого: никак, француза изловили.

- Навряд француза, - сказал, покачав головой, старый унтер-офицер. - Они бы уж его дорогою раз десять уходили; а не захватили ли они, как ономнясь бронницкие молодцы, какого-нибудь изменника или шпиона?

- Что ты, Пaxoмыч! Боже сохрани! Будет с нас и того, что один русской осрамился и служил нашим злодеям.

- Эх, батюшка! в
Страница 46 из 67 Следующая страница