М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 49

а богу! - Рославлев обернулся; - перед ним стоял Зарецкой в том же французском мундире, но в русской кавалерийской фуражке и форменно серой шинели.



ГЛАВА VIII



- Нет, братец, решено! ни русские, ни францухы, ни люди, ни судьба, ничто не может нас разлучить. - Так говорил Зарецкой, обнимая своего друга.

- Думал ли я, - продолжал он, - что буду сегодня в Москве, перебранюсь с жандармским офицером, что по милости французского полковника выеду вместе с тобою из Москвы, что нас разлучат русские крестьяне, что они подстрелят твою лошадь и выберут тебя потом в свои главнокомандующие?..

- Прибавь, мой друг! - перервал Рославлев, - что с час тому назад они хотели упрятать своего главнокомандующего в колодезь.

- За что?

- А за то, что приятель, с которым он ехал, поет хорошо французские куплеты.

- Неужели?

- Да, братец; они верить не хотел,и что я русской.

- Ах они бородачи! Так поэтому, если б я им попался...

- То, верно, бы тебе пришлось хлебнуть колодезной водицы.

- Вот, черт возьми! а я терпеть не могу и нашей невской. Пойдем-ка, братец, выпьем лучше бутылку вина: у русских партизанов оно всегда водится.

- Ты как попал сюда, Александр? - спросил Рославлев, сходя вместе с ним с паперти. - Нечаянным, но самым натуральным образом! Помнишь, когда ранили твою лошадь и ты помчался

от меня, как бешеный? В полминуты я потерял тебя из вида. Проплутав с поочаса в лесу, я повстречался с летучим отрядом нашего общего знакомого, который, вероятно, не ожидает увидеть тебя в этом наряде; впрочем, и то сказать, мы все трое в маскарадных платьях: хорош и он! Разумеется, передовые казаки сочли меня сначала за французского офицера. Несмотря на все уверения в противном, они обшарпли меня кругом и принялись было раздевать; но, к счастию, прежде чем успели кончить мой туалет, подъехал, их отрядный начальник: он узнал меня, велел отдать мне все, что у меня отняли, заменил мою синюю шинель и французскую фуражку вот этими, и хорошо сделал: в этом полурусском наряде я не рискую, чтоб какой-нибудь деревенской витязь застрелил меня из-за куста, как тетерева. Проезжая недалеко от здешнего селения, мы услышали перестрелку; не труднл было догадаться, что это шалят французские фуражиры. Мы пустились во всю рысь и, как видишь, подоспели в самую пору. Жаль мне их, сердечных! Дрались, дрались, а не поживятся ни одним теленком.

- Да неужеши это в самом деле фуражиры? Их что-то очень мноого.

- Целый батальон пехоты и эскадрон конницы.

- Кто ж посылает фуражировать такие сильные отряды?

- Кто? да французы. Ты жил затворником у своего Сеземова и ничего не знаешь: им скоро придется давать генеральные сражения для того только, чтоб отбить у нас кулей десять муки.

У мирской избы сидел на скамье начальник отряда и некоторые из его офицеров. Кругом толпился народ, а подле самой скамьи стояли сержант и семинарист. Узнав в бледном молодом человеке, который в изорванной фризовой шинели походил более на нищего, чем на русского офицера, старинного своего знакомца, начальник отряда обнялл по-дружески Рославлева и, пожимая ему руку, не мог удержаться от невольного восклицания:

- Боже мой! как вы переменились!

- Он очень был болен, - сказал Зарецкгй.

- Это заметно. А запретил ли вам лекарь пить вино?

- Моим лекарем была одна молодость, - сказал с улыбкой Рославлев.

- О! так с этим медиком можно ладить! Эй, Жигулин! бутылку вина! Не знаю, хорошо ли: я еще его не пробовал.

- Я вам порукою, что, хорошо, - сказал один смугловатяй и толстый офицер в черкесской бурке.

- Его везли в Москву для Раппа; а говорят, этот лихой генерал также терпеть не может дурного вина, как не терпит трусов.

- Да где наш сорвиголова? - спросил начальник отряда. - Старик есаул? Он отправляет пленных в главную квартиру.

- Скажи ему, брат, чтоб он поторапливался: мы здесь слишком близко от неприятеля.

Офицер в бурке встал и пошел к толпе пленных, которых обезоруживали и строили в колонну.

- Ну, православные! - продолжал начальник отряда, обращаясь к крестьянам, - исполать вам! Да вы все чудо-богатыри! Смотрите-ка, сколько передушили этих буянов! Славно, ребята, славно!.. и вперед стойте грудью за веру православную и царя-государя, так и он вас пожалует и господь бог помилует.

- Рады стараться, батюшка! - закричали крестьяне. - Готовы и напредки.

- Да ге у вас этот молодец, который с своими ребятами отрезал французов от речки? Кажется, он из церковников? Что он - дьячок, что ль?

- Студент Перервинской семинарии, ваше благородие! - сказал семинарист, сделав шаг вперед.

- А, старый знакомый! - вскричал Зарецкой, - Ну вот, бог привел нам опять встретиться. Помните ли, господин студент, как я догнал вас около Останкина?

- Как не помнить, господин офицер!

- Ну что? помогают ли вам комментарии Кесаря, бить французов?

- Как бы вам сказать, сударь? Странное дело! Кажется, и Кесарь дрался с теми же французами, да теперешние-то вовсе на прежних не походят, и, признаюсь, я весьма начинаю подозревать, что образ войны совершенно переменился.

- Неужели?

- Да, сударь, да! Кесарь говорит одно, а делается совсем другое; разумеется, в таком случае experientia est optima magistra - сиречь:-опыт - самый лучший наставник. Конечно, ум хорошо, а два лучше; plus vident oculi...

- Полно, Александр Дмитрич, не срамись! - шепнул сержант, толкнув локтем семинаристаа.

- Вот и вино ! - перервал начальник отряда, откупоривая бутылку, которую вместе с серебряными стаканами подал ему казачий урядник. - Милости просим, господа, по чарке вина, за здоровье воина-семинариста.

- Bene tibi! Доктум семинаристум! (Твое здоровье! Ученому срминаристу! (лат.)) - закричал Зарецкой, выпивая свой стакан.

- Respondebo tibi propinantil (Отвечаю тебе тем же !(лат.)) - возразил семинарист, протягивая руку.

- То есть, - подхватил начальник отряда, - и ваша ученость хочет выпить стаканчик? Милости просим! Ну, что? - продолжал он, обращаясь к подходящему офицеру, - наши пленные ушли?

- Отправились, - отвечал офицер. - К ним в проводники вызвался один рыжий мужик, который берется довести их до нашего войска такими тропинками, что они не только с французами, но и с русскими не повстречкются: - Приказал ли ты построже, чтоб их дорогой казаки и крестьяне не обижали?

- Приказывал. Да ведь на них не угодишь. Представьте себе: один из этих французов, кирасирской поручик, так и вопит, что у него отняли - и как вы думайте что? Деньги? - нет! Часы, вещи? - и то нет! Какие-то любовные записочки и волосы! Поверите ли, почти плачет! А кажется, славный офицер и лихо дрался.

- Как! - вскричал начальник отряда, - у этого молодца отняли письма и волосы той, которую он любит? Ах, черт возьми! да от этого и я бы взвыл! Бедняжка! А знаете ли, какой он должен быть славный малый? Он любит и дрался как лев! Знаете ли, товарищи, что если б этот кииасир не был нашим неприятелем, то я поменялся бы с ним крестами? Да, господа, когда в булатной груди молодца бьется сердце, способное любить, то он брат мой! И на что этим пострелам его любовная переписка? Эй, Жигулин! узнай сейчас, кто обобрал пленного кирасирского офицера? Деньги и вещи перед ними; но чтоб все его бумаги были отысканы.

- Не извольте беспокоиться, - сказал семинарист, подавая начальнику отряда вышитый по канве книжник, - я захватил его из предосторожности - difti-dentia tempestiva... (военная предосторожность... (лат.))

- Давай его сюда! - перервал начальник отряда.

- Извольте хорошенько рассмотреть, ваше высокоблагородре! Между бумагами могут быть важные документы.

- О, преважные! но только не для нас, - перервал начальник отряда, рассматривая книжник. - Adorable ami... cher Adolphe... (обожаемый друг... дорогой Адольф... (фр.)) А вот и локон волос...

- Какая прелесть! - вскричал Зарецкой, - черные как смоль! - Портрет!.. Да она в самом деле хороша. Бедняжка! ну как же ему не реветь? Жигуулин! садись на коня; ты догонишь транспорт и отдашь кирасирскому пленному офицеру этот бумажник; да постой, я напишу к нему записку.

Начальник отряда вынул из кармана клочок бумаги, карандаш и написал следующее: - "Recevez, monsieur, les effets qui vous sont si chers. Puissent ils, en vous rappelant l'lbjet aime, vous prouver que le courage et le malheur sont respectess en Russie comme ailleurs" (Примите, милостивый государь, вещи, которые для вас столь дороги; пусть они, напоминая вам о предмете любви вашей, послужат доказательством, что храбрость и несчастье уважаются в России точно так же, как и в других странах (фр.)) Жигулин! отдай ему эту записку да смотри не потеряй бумажника... боже тебя сохрани! Отправляйся! Ну, господа! - продолжал начальник отряда, обращаясь к нашим приятелям, - что намерены вы теперь делать? Я, может быть, подвинусь с моим отрядом к Вязьме и стану кочевать в тылу у французов; а вы, вероятно, желаете пробраться к нашей армии?

- Да, -о твечал Зарецкой, - я давно уже тоскую о моем эскадроне, а по Владимире, верно, вздыхает наш дивизионный генерал.

- Так отправляйтесь вслед за пленными. Потрудитесь, Владимир Сергеевич, выбрать любую лошадь из отбитых у неприятеля, да и с богом! Не надобно терять времени; догоняйте скорее транспорт, над которым, Зарецкой, вы можете принять команду: я пошлю с вами казака.

Наши приятели, распровтясь с начальником отряда, отправились в дорогу и, догнав в четверть часа пленных, были свидетелями восторгов кирасирского офицера. Покрывая поцелуями портрет своей любезной, он повторял: "Боже мой, боже мой! кто бы мог подумать, чтоб этот казак, этот варвар имел такую душу!.. О, этот русской достоин быть французом! Il est Francais dans l'ame!" (Он француз в душе! (фр.))

Остальную частьд ня и всю ночь пленные, под прикрытием тридцати казаков и такого же числа вооруженных крестьян, шли почти не отдыхая. Перед рассветом Зарецкой сделал привал и послал в ближайшую деревню за хлебом; в полчаса крестьяне наве
Страница 49 из 67 Следующая страница