М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 51

пь; пойдем и мы туда.

- Пожалуй, пойдем.

- Правда, по нас будут стрелять, да, верно, не попадут.

- Не беда, если и попадут, мой друг.

- А! да ты опять захандрил! Пойдем скорей, Владимир: я заметил, что под пулями ты всегда становишься веселее.

Миновав биваки передовой линии, они подошли к нашей цепи. Впереди ее, на одном открытом и несколько возвышенном месте, стоял окруженный офицерами русской генерал небольшого роста, в звездах и в треугольной шляпе с высоким султаном. Казалось, он смотрел с большим вниманием на одного молодцеватого французского кавалериста, который, отделись от неприятельской цепи, ехал прямо на нашу сторону впереди нескольких всадников, составляющих, по-видимому, его свиту.

- Как я рад, - сказал Рославлев, смотря на русского генерала, - что увижу наконец вблизи нашего Баярда. Представь себе, мне до сих пор не удалось ни разу хорошенько его рассмотреть!

- Да, его надобно видеть во время дела, - перервал Зарецкой, - а если так, то он покажется тебе весьма обыкновенным человеком. Он не красавец, не молодец собою и даже неловок, а взгляни на него, когда он в самом пылу сражения летает соколом вдоль рядов своего бесстрашного авангарда, когда один взгляд его, одно слово воспламеняет души всех солдат. Ученик и сослуживец Суворова, он обладает, подобно ему, счастливым даром увлекать за собою сердца русских воинов: указывает им на батарею - и она взята; даит их неприятельскими колоннами - и они истреблены. Но что это? никак, парламентер? Видишь этих французов? Они едут прямо на нас. Пойдем поближе.

Рославлев и Зарецкой смешались с толпою офицеров, которые окружали начальника авангарда. Меж тем французы медленно приближались к тому месту, где стоял русской генерал. Впереди ехал видный собою мужчина на сером красивом коне; черные, огненные глаза и густые бакенбарды придавали мужественный вид его прекрасной и открытой физиономии; но в то же время золотые серьги, распущенные по плечам локоны и вообще какая-то не мужская щеголеватость составляла самую чудную противуположность с остальною частию его воинственного наряда, и без того отменно странного. Он был в куртке готического покроя, с стоячим воротником, на котором блистало генеральское шитье; надетая немного набок польская шапка, украшенная пуком страусовых перьев; пунцовые гусарские чихчиры и богатый персидскпй кушак; желтые ботинки посыпанная бриллиантами турецкая сабля; французское седло и вся остальнач сбруя азиатская; вместо чепрака тигровая кожа, одним словом: весь наряд его и убор лошади составляли такое странное смешение азиатского с евпопейским, древнего с новейшим, мужского с женским, что Зарецкой не мог удержаться от невольного восклицания и сказал вслух:

- Кой черт! что это за герольда (вестника (нем.)) выслали к нам французы? Уж нет ли у них конных тамбурмажоров?

- Что вы? - шепнул один из адъютантов русского генерала, - это Мюрат.

- Как? Неаполитанский король?

- Да.

- Хорошо же ему так дурачиться; вздумал бы этак пошалить наш брат, простой офицер...

- Так его бы посадили в сумасшедший дом, разумеется! Но тише: он слезает с лошади; вот и граф к нему подошел... Подойдемте и мы поближе. Наш генерал не дипломат и любит вслух разговаривать с неприятелем.

Зарецкой и Рославлев подошли вместе с адъютантом к русскому генералу в то время, как он после некоторых приветствий спрашивал Мюрата о том, что доставило ему честь видеть у себя в гостях его королевское величество?

- Генерал! - сказаш Мюрат, - известны ли вам поступки ваших казаков? Они стреляют по фуражирам, которых я посылаю в разные стороны; даже крестьяне ваши при их помощи убивают наших отдельных гусар.

- Я очень рад, - отвечал русской генерал, - что казаки в точности исполняют мои приказания; мне также весьма приятно слышать из уст вашего величества, что крестьяне наши показывают себя достойными имени русских.

- Но это совершенно противно принятым повсюду обыкновениям, и если это продолжится, то я буду вынужден посылать целые колонны для прикрытия моих фуражиров.

- Тем лучше, ваше величество. Офицеры мои жалуются, что уже три недеели ничего не делают: они горят желанием брать пушки и знамена.

- Но к чему стараться раздражать друг против друга два народа, достойные во всех отношениях взаимного уважения?

- Я и офицеры мои всегда готовы оказывать вашему величеству всевозможные знаки почтения; но фуражиров ваших всегда будем брать в плен и всегда разбивать колонны, которые вы станете посылать для их прикрытия.

Мюрат нахмурился и, помолчав несколько времени, сказал с досадою:

- Генерал! неприятеля не бьют словами; взгляните на карту: вы увидите занятые нами у вас провинции и то, куда мы зашли.

- Карл Двенадцатый заходил еще далее, - отвечал спокойно русской генерал, - он был в Полтаве.

- Но мы всегда оставались победителями, - сказал с гордым взглядом Мюрат.

- Всегда? Русские сражались только при Бородине.

- Да, и после этого сражения мы взяли Москву.

- Извините, ваше величество! Москва была оставлена.

- Как бы то ни было, но мы владеем вашей древней столицею. - Так, ваш величество! и эта мысль мучительна для всякого русского! Это величайшая жерива, принесенная нами для спасения отечества, и мы начинаем уже пользоваться выгодами, происходящими от этого пожертвования.

- Выгодами? Какими?

- Мне известно, что Наполеон посылал генерала Лористона к нашему главнокомандующему для переговоров о мире; я знаю, что ваши войска должны довольствоваться в течение двух и более суток тем, что едва достаточно для прокормления их в однис утки...

- Эти известия совершенно ложны, - перервал Мюрат .

- Я знаю, - продолжал хладнокровно русской генерал, - что король Неаполитанский приеъал ко мне просить пощады своим фуражирам и завести род переговоров, чтоб успокоить хотя несколько своих солдат.

- Извините! - перервал Мюрат, стараясь скрывать свою досаду и смущение, - я посетил вас совершенно случайно: мне хотелось тоолько открыть вам происходящие у вас злоупотребления; неустройство большое несчастие для армии: оно ослабляет ее.

- Но в таком случае, - возразил с улыбкою русской генерал, - вашему величеству надлежало бы поощрять нас к этому. Прекрасное неустройство, которым мы истребляем французских фуражиров!

- Впрочем, генерал! вы ошибаетесь насчет нашего положения. Москва всем достаточно снабжена: мы ожидаем бесчиследных подкреплений, которые к нам, идут.

- Но неужели, ваше величество, думаете, что мы далее от наших подкреплений, чем вы от своих?

Мюрат снова замолчал. Смущение его становилось час от часу заметнее; он перебирал концы своего богатого кушака, поглядывал с рассеянным видом на все стороны и решился наконец объявить, что приехал жаловаться на наших аванпостных начальников.

- Я отдаюсь нав аше правосудие, генерал! - сказал он, - ваши солдаты дважды стреляли по нашим парламентерам.

- Да мы и слышать о них не хотим, - отвечал русской генерал. - Мы желаем сражаться, а не переговоры вести. Итак, примите ваши меры...

- Как, сударь? - вспричал Мюрат, - поэтому и я здесь не в безопасности?

- Ваше величество на многое отважитесь, если в другой раз захотите сюда приехать;; но сегодня я буду иметь честь сам проводить вас до ваших аванпостов. Гей, лошадь!

- Признаюсь, я никогда не слыхивал о таком образе войны! - сказал с досадою Мюрат.

- А я думаю, что слышали, - возразил русской генерал, садясь на лошадь.

- Но где же?

- В Испании.

- Ну, - сказал Рославлев, смотря вслед за уезжающмм Мюратом, - напрасно же его величество изволил трудиться...

- Знаешь ли, что он мне теперь напомнил? - перервал Зарецкой. - Лафонтень рассказывает об одной бесхвостой лисице...

- А ведь это хорошаы примета, - сказал Рославлев, - когда волки становятся лисицами?..

- Так, видно, догадалась, что поввли в западню, - примолвил Зарецкой. - Ну что, Владимир, - продолжал он, - не отправиться ли нам пообедать чем бог послал?

- Ступай, мой друг! а я зайду на минуту проведать Сурского.

Рославлев застал еще в живых своего умирающего друга; но он не мог уже говорить. Спокойно, с тихою улыбкою на устах закрыл он навек глаза свой. Последний вздох его был молитвою за милую родину!



* ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ *



ГЛАВА I



Мы не можем и не должны описывать всех подробностей Отечественной войны 1812 года. Роман не история. Но порядок нашего повествования требует, чтоб мы, хотя в коротких словах рассказали, что делалось в России до того времени, когда нам можно будет вывести снова на сцену и заставить говорить действующие лица этой повести. Всем известно, как Наполеон оставил Москву; но не все еще уверены, что он поневоле должен был отступить по Смоленской дороге. Что ж могло заставить Наполеона идти назад, через места, совершерно опустошенные войною, и , следовательно, уморить, наверное, голодной смертию свое войско? Что?.. Все, что вам угодно. Наполеон сделал это по упрямству, по незнанию, даже по глупости - только непременно по собственной своей воле: ибо, в противном случае, надобно сознаться, что русские били французов и что под Малым Ярославцем не мы, а они были разбиты; а как согласиться в этом, когда французские бюллетени говорят совершенно противное? Но если мы никогда не били неприятеля, то отчего же погибла вся армия Наполеона? И, боже мой!.. а мороз-то на что? Так говорит сам Наполеон, так говорят почти все французские писатели; а есть люди (мы не скажем, к какой они принадлежат нации), которые полагают, что французские писатели всегда говорят правду - даже и тогда, когда уверяют, что в России нет соловьев; но есть зато фрукт величиною с вишню, который называется арбузом; что русские происходят от татар, а венгерцы от славян; что Кавказские горы отделяют Европейскую Россию от Азиатской; что у нас знатных людей обыкновенно венчают архиереи; что ниема глебониш пописко рюскоф - самая употребительная фраза на чистом русском языке; что название славян происходит от французского
Страница 51 из 67 Следующая страница