М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 54

мной визжали пули и раздавался крик французского офицера, который ревел как бешеный: "Ferme!.. feu de peloton!" (Смелей!.. стрелять повзводно! (фр.)) Я стал выдитаться из-под убитых, и лишь только высвободил голову, как этот проклятый крикун стал одной ногой мне на грудь и заревел опять: "En arriere! feu de fil! bien, mes enfants!" (Назад! стрелять цепью! хорошо, ребята! (фр.)) Задыхаясь от боли и досады, я собирался уже укусить за ногу этого злодея; но он закричал: "Repliez - vous!" (Отступайте! (фр.)) - отскочил назад, в один миг исчез вместе с своими солдатами; и я успеел только заметить при свете выстрелов, что этот крикун был в богатгм гусарском мундире.

- Так это молодец Шамбюр? - перервал Сборской.

- Да, он. Мы узнали от двух захваченных в плен солдат, что они принадлежат к адской роте, которою командует этот сорвиголова.

- Ну, право, я дорого бы заплатил, - вскричал Ленской, - за то, чтоб взглянуть на этого удалого малого!

- А я бы не дал за это ни гроша, - сказал Зарядьев. - Дело другое, если б я мог размозжить ему голову... Неугомонный! буян!.. Ну что прибыли, что он ворвался в траншеи с сотнею солдат?.. Эка потеха!.. терять людей из одного удальства!..

- Он делает свое дело, - возразил Сборской, - Шамбюр как партизан должен нас всячески тревожить.

- Партизан!.. партизан!.. Посмотрел бы я этого партизана перед ротою - чай, не знает, как взвод завести! Терпеть не могу этих удальцов! То ли дело наш брат фрунтовой: без команды вперед не суйся, а стой себе как вкопанный и умирай, не сходя с места. Вот это служба! А то подкрадутся да подползут, как воры... Удалось - хорошо! не удалос - подавай бог ноги!.. Провал бы взял этих партизанов! Мне и кабардинцы на кавказской линии надоели!

- В том-то, брат, и дело! - сказал Сборской. - Надо почаще надоедать неприятелю. Как не дашь ему ни на минуту покоя, так у него и руки опустятся. Вот, например, этот молодец Шамбюр, чай, у всех наших аванпостных как бельмо на глазу.

- Тьфу, пропасть! - вскричал Зарядьев, бросив на пол свою трубку, - наладил одно: молодец да молодец! Давай сюда этого молодца! Милости просим начистоту: так я с одним вщводом моей роты расчешу его адскую сотню так, что и праха ее не останется. Что, в самом деле, за отметной соболь? Господи боже мой! Да пусть пожалует к нам сюда, на Нерунг, хоть днем, хоть ночью!

- Cюдa? - повторил Рославлев. - Как это можно? Позади всех наших линий, за пять верст от своих аванпастов, - что ты! Разве он сумасшедший!

- Смотри, Зарядьев, - сказал Сборской, мигнув потихоньку другим офицерам, - не накличь беды на свою голову! Теперь ты храбришься, а как вдруг он нагрянет...

- Так что ж? Добро пожаловать! Не испугаемся.

- Ну, не ручайся, брат: неровна минута. Скажи-ка правду: неужели ты во всю свою жизнь никогда и ничего не пугался?

- Никогда.

- Я про себя этого не скажу, - продолжал Сборской. - Я однажды так трухнул, что у меня волосы стали дыбом и язык отнялся.

- В деле? - спросил Зарядьев.

Сборской покраснел, провел рукою по своим черным усам и, помолчав несколько времени, сказал:

- Слушай, Зарядьев: мы приятели, но если ты в другой раз сдлеаешь мне такой глупой вопрос, то я пущу в тебя вот этой кружкою. Разве русскоц офицер и кавалерист может струсить в деле?

- Не знаю - кавалерист, а наш брат пехотинец... - Послушайте-ка, господа, - перервал Ленской, стараясь замять разговор, которой мол дурно кончиться, - если говорить правду, так вот нас здесь пятеро: все мы народ обстрелянный, хорошие офицеры, а, верно, каждый из нас хотя один раз в жизни чувствовал, что он робел.

- Признаюсь, - сказал Рославлев, - со мною что-то похожее недавно было.

- И я месяца два тому назад, - прибавил Двинской, - испугался не на шутку.

- Что грех таить, - продолжал Ленской, - и я однажды больно струсил. А ты, Зарядьев?

- Я уж сказал, что никогда и ничего не боялся.

- Право? А не случилось ли тебе ошибаться вл фрунте перед твоим бригадным командиром?

- Перед бригадным командиром?.. Да нет, я никогда не ошибался.

- Как вы думаете, господа! - подхватил Рославлев, - мы еще нескоро ляжем спать; пусть каждый из нас расскажет историю своего испуга: это должно быть очень любопытно.

- И вовсе не обыкновенно, - прибавил Сборской. - Верно, не было примера, чтоб четверо храбрых и обстрелянных офицеров, вместо того чтоб говорить о своих подвигах, рассказывали друг другу о том, что они когда-то трусили и боялись чего бы то ни было.

- А чтоб нам веселее было болтать, - продолжал Рославлев, - так велите-ка внести кулечек, который я привез с собою: в нем полдюжины шампанского.

- Ай да приятель! - вскричал Сборской. - Шампанское! Давай его сюда!.. Тьфу, черт возьми!.. Хорошо вам жить в главной квартире: все есть.

Вино принесли, пробки полетели в потолок, шампанское запенилось, и Рославлев, опорожнив одним духом свой стакан, начал:



ПАРЛАМЕНТЕР



- Вы слышали, я думаю, господа, что генерал Рапп запретил принимать наших парламентеров. Тому назад недели две посылали для переговоров, в предместье Лангфурт, майора Ольгина; его встретили

на неприятельских аванпостах ружейными выстрелами, убили лошадь и сшибли пулею с головы фуражку, Из этого ласкового приема нетрудно было заключить, что господин Рапп не на шутку изволил на нас дуться и что всякой русской парламентер будет угощен не лучше Ольгина. Но так как его превосходительство не в первый уже раз изволил отдавать и отменять подобные приказы, то дня через три после этого велели мне отвезти к нему письмо, в котором наш корпусный командир убеждал его принять обратно в город высланных им жителей. Вы, верно, знаете, что Рапп выгнал из Данцига более четырехсот обывателей, в том числе множество женщин и детей. Дабы предупредить эти эмиграции, которые, уменьшая число жителей крепости, способствовали гарнизону долее в ней держаться, отдан был строгой приказ не пропускать их сквозь нашу передовую цепы и эти несчастные должны были оставаться н нейтральной земле, среди наших и неприярельских аванпостов, под октрытым небом, без куска хлеба и, при первом аванпостном деле, между двух перекрестных огней.

В провожании драгунского трубача я выехал за нашу передовую церь. Надобно вам сказать, что с этой стороны дорога к неприятельским авапностам идет по узкому и высокому валу; налево подле него течет речка Родауна, а по правую сторону расстилаются низкие и обширные луга Нидерланда, к которому примыкает Ора, городское предместие, занятое французами. Получив приказание отпоавиться парламентером рано поутру, я не успел напиться чаю и потому в деревне, занимаемой нашей передовой линиею, купил у булошника несколько кренделей, располагаясь позавтракать на открытом воздухе, во время переезда моего от наших аванпостов к неприятельским, Погода была ясная, но сильный ветер дул мне прямо в лицо и доносил до меня стон и рыдания умирающих с голода данцигских изгнанников. Лишь только они завидели приближающегося к ним русского офицера, как весь их стан пришел в движение: одни ползком спешили добраться до вала, по которому я ехал; другие с громким воем бежали ко мне навстречу... Ах, любезные друзья! Есть минуты, в которые наш брат военный проклинает войну! Не ядра неприятельские, не смерть ужасна: об этом солдат не думает; но быть свидетелем опустошения прекрасной и цветущей стороны, смотреть на гибель несчастных семмейств, видеть стариков, жен и детей, умирающих с голода, слышать их отчаянный вопль и из сострадания затыкать себе уши!.. Вот что истинно ужасно, товарищи! Вот отчего и у русского солдата подчас заноет и кровью обольется ретивое!

По невольному и совершенно безотчетному движению я придержал мою лошадь. В одну минуту столпилось человек двадцать около того места, где я остановился; мужчины кричали невнятным голосом, женщины стонали; все напегерыв старались всползти на вал: цеплялись друг за друга, хватались за траву, дрались, падали и с каким-то нечеловеческим воем катились вниз, где вновь прибегающие топтали их в ногах и лезли через них, чтоб только дойти до меня. Я поспешил бросить им мои крендели; в одну секунду их разорвали на тысячу кусков, и в то время, как вся толпа, давя друг друга, торопилмсь хватать их на лету, одна молодая женщина успела взобраться на вал... Нет! во всю жизнь мою я не забуду этого ужасного лица!.. Мертвец с открытыми неподвижными глазами приводит в невольный трепет; но, по крайней мере, на бесчувственном лице его начертано какое-то спокойствие смерти: он не страдает боеле; а оживленный труп, который упал к ногам моим, дышал, чувствовал и, прижимая к груди своей умирающего с голода ребенка, прошептал охриплым голосом и по-русски: "Кусок хлеба!.. ему!.." Я схватился за карман: в нем не было ни крошкп! Не могу описать вам, что происходило в эту минуту в душе моей! До сихх пор еще этот ужасный голос, в котором даже было что-то для меня знакомое, раздается в ушах моих. Я помню только,_что зажмурил глаза, ударил нагайкою мою лошадь и промчался не оглядываясь с полверсты вперед. "Полегче, ваше благородие! - сказао трубач. - Вон французской пикет!" В самом деле, я был уже почти у въезда в предместие Ора. Шагах в тридцати от меня, перед одним полуобгорелым домом, ходил неприятельской часовой; закутавшись в синюю шинель и спустя вниз ружье, он мерными шагами двигался взащ и вперед, как маятник; иногда поглядывал направои налево, но как будто бы нарочно не смотрел в мою сторону. "Труби!" - закричал я драгуну. Он принялся трубить, но сильный ветер относил назад все звуки, и неприятельской часовой продолжал расхаживать перед домом, не обращая на нас никакого внимания. Я подъехал ближе, остановился; драгун начал опять трубить; звуки трубы сливались по-прежнему с воем ветра; а проклятый француз, как на смех, не подымал головы и, остановись на одном месте, принялся чертить штыком по песку, вероятно, вензель какой-нибудь парижской крамавицы.

- Ах он ротозей! - вскричал Зарядьев. - Да я бы этого часового на ногах уморил!.. Сохрании боже! У меня и в мирное время попробуй-ка махальный прозев
Страница 54 из 67 Следующая страница