М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 56

ршали сходство этого надменного градоначальника с каким-то святочным пугалом. По левую его сторону, в изношенном сюртуке, с видом глубочайшего смирения, сидел человек лет пятидесяти; в зубах держал он перо, а на длинном его носе едва умещались... как бы вам сказать?.. не смею назвать очками эти огромные клещи со стеклами, в которых был ущемлен осанистый нос сего господина. Когда я вошел в комнату, гер бургомистр приподнялся на свои ходули и, показав мне молча порожний стул, принял снова положение, приличное своему высокому сану.

- Что вам угодно? - спросил он важным голосом.

- Квартиру, - отвечал я.

- Кто вы?

- Русской офицер.

- Ваш чин?

- Штабс-ротмистр.

- Гм, гм! Штабс-ротмистр? Не более?.. Писарь, пиши к Готлибу Фрейману.

Писарь снял свои огромные очки, протер их своим носовым платком, но за перо не принимался.

- Что ж ты не пишешь? - спросил бургомистр сердитым голосом.

- Не оиблись ли вы? - сказал писарь, - к Готлибу Фрейману?

- Да.

- Но если я осмелюсь вам заметить...

- Гальц мауль (Заткни глотку (нем.).), - закричал бургомистр, - делай, что приказывают.

Писарь замолчал, написал квартирный билет и, проводя меня до самой улицы, растолковал фурману (вознице (нем.).), куда ехать. Минуты через три мы остановились у небольшого дома, в котором нижний этаж был освещен довольно ярко, а второй и третий казались вовсе не обитаемыми. "Ого! - подумал я, входя в просторную комнату, - да мой хозяин, как видно, живет весело!" В самом деле, за тремя столами пировало человек дсадцать по большой части дурно одетых и полупьяных люлей. Хозяин принял меня очень вежливо; но, казалось, смотрел с удивлением на мои эполеты и офицерскую саблю с серебряным темляком.

- Где же моя комната? - спросил я.

- Вот здесь, гер капитан! - отвечал хозяин, показывая на дверь.

- Как! за этой перегородкой?

- Да! за этой перегородкой, гер майор.

- Дайте мне другую комнату.

- Извините; у меня нет другой.

- А долго ли будут здесь пировать ваши гости?

- Может быть, всю ночь.

- Как, черт возьми! - закричал я, - что ж этоо значит? Где я?

- В кабаке, гер гауптман! (господин начальник! (нем.)) - отвечал с низким поклоном хозяин. - Не прикажете ли чего покушать?

Вместо ответа я накинул мою шинель, отправился назад к бургомистру и поднял такой ужасный стук, что перебудил всех соседей. Опять за дверьми закричали: "Хоц таузент!" Та же мадам прежним порядком ввела меня к господину бургомистру, который, выслушав мои жалобы, поправил свой колпак и сказал: "Пиши к Адаму Фишеру". Писарь хотел было опять что-то возразить, но упрямый бургомистр закричал громче прежнего: "Гальц мауль!" - и я с новым билетом пустился отыскивать другую квартиру. На этот раз вояж мой был продолжительнее.

- Кой черт! скоро ли мы доедем? - спросил я наконец моего фурмана.

- Сейчас, господин офицер! - отвечал фурман, рисуя по воздуху вензеля длинным своим бичом.

- Но мы уж, кажется, выехали из города?

Фурман, не отвечая ни словм, взъехал на длинную плотину, остановился и, приподняв свою шляпу, сказал:

- Вот ваша квартиру, господин офицер!

- Где? - спросил я, глядя во все стороны.

- Вот здесь! - продолжал ямщик, указывая бичом на высокую водяную мельницу.

Я соскочил с телеги; напудренный с ног до головы работник принял мой билет, и я вслед за ним вскарабкался по узенькой лестнице в небольшую светелку, устроенную почти над самыми жерновами. Говорят, что приятно дремать под шуи водопада: этого я не испытал; но могу вас уверить, что, несмотря на мою усталость, не мог бы никак заснуть в этой каморке, в которой пол ходил ходуном, а стены дрожали и колебались, как будто бы от сильного землетрясения. Признаюсь, я рассердился не на шутку и принялся кричать так громко, что сам хозяин мельницы спустился ко мне из другой светлицы, которая, вероятно, была подалне от жерновов, и, увидя, что постоялец его русской офицер, принялся шуметь громче моего и ругать без милосердия бургомистра.

- Погодите, господин офицер! - вскричаш он, отпустив дюжины две швернотов, - погодите! Я сбегаю к бургомистру, я растолкую этому дураку!.. да, дураку! Адам Фишер не заикнется сказать правду... швернот! Я скажу ему, что русской офицер - доннер-веттер! должен иметь лучшую квартиру в городе - сакремент!.. (проклятье!.. (нем.)) Небось он не смел сажать французских офицеров на мельницу - хоц таузент! Гей, трость! шляпу!.. Я поговорю с этим бургомистром!.. Я с ним поговорю! Подождите, господин офицер, подождите!.. Крейц-веттер (проклятый (нем)) баталион!.. - Вспыльчивый мельник, ухватя свою шляпу и трость с серебряным набалдашником, бросился, как бешеный, вон из комнаты, зацепил за что-то ногою, скатился кубарем с лестницы и через минуту бежал уж по тропинке, крича во все горло:

- Я поговорю с ним - саперлот!.. (черт возьми!.. (нем.)) Я с ним поговорю!

Через полчаса он возвратился с торжествующим видом, держа в руках новый билет.

- Вот, господин офицер, - сказал он, - извольте! Я говорил вам, что бургомистр от меня не отделается. Мы, пруссаки, должны любить и угощать рысских, как родных братьев; Адам Фишер природный пруссак, а не выходец из Баварии - доннер-веттер!

- Куда ж мне теперь ехать? - спросил я.

- В самую средину города, на площадь. Вам отведена квартира в доме профессора Гутмана... Правда, ему теперь не до того; но у него есть жена... дети... а к тому же одна ночь... Прощайте, господин офицер! Не судите о нашем городе по бургомистру: в нем нет ни капли прусской крови... Черт его просил у нас поселиться - швернот!.. Жил бы у себя в Бавари - хоц доннер-веттер!

Вот я отправился снова странствовать по городу. У дверей выскоого каменного дома встретила меня с фонарем молодая служанка и повела вверх по устланной коврами лестнице. Необыкновенная чистота и приметный во всем порядок мне очень нравились; одно только казалось мне странным: служанка на все мои вомросы отвечала с каким-то смущенным видом, вполголоса и как будто бы к чему-то прислушивалась. Когда мы взошли во второй этаж, выскочила на лестницу высокая и бледная женщинп; она отвела к стороне служанку и начала с нею шептаться. Вдруг громкий вопль раздался в соседственном покое; дверь была до половины раатворена; я не мог удержаться и заглянул в комнату. Молодая девушка, испуская пронзительные крики, в сильном нервическом припадке каталась по полу; около нее суетились две старухи в черном платье. Я поспешил к ним на помощь и, пособляя положить на диван больную, не заметил сначала, что посреди комнаты в открытомг робе лежит усопший. И сам не знаю, почему мне вздумалось посмотреть на покойника. Он был роста необыновенного и чрезвычайно худ; но на бледном лице его не заметно было ничего смертного; казалось, он спал крепким сном и готов был ежеминутно пробудиться: это был хозяин дома, умерший поутру, а молодая девушка - дочь его. Пока мы хлопотали около больной, горничная, войдя в комнату, пригласила меня идти за собою и повела опять вверх по лестнице. Насчитав еще ступеней тридцать, я начинал уже опасаться, что после кабпка и мельницы попаду на чердак; но в третьем этаже служанка остановилась, отворила дверь и, введя меня в просторный покой, засветила две восковые свечи.

С первого взгляда я удостоверился, что эта комната никогда не служила спальнею. Шкалы с книгами, ландкарты, глобусы, бюсты древних мудрецов, большой письменный стол, заваленный бумагами - все доказывало, что я нахожусь в кабинете учкного человека. Узнав, что я не хочу ужинать, проворная служанка в две минуты приготовила мне на широком диване мягкую постель, а для моего Афоньки постлала матрац - вероятно, для разительной противуположности - между двух шкапов с латинакими и греческими мудрецами. Я разделся; Афонька погасил свечи, повалился на свой матрац и запыхтел, как кузнечный мех. Несмотря на мою усталость, я не мог долгго заснуть: мне беспрестанно мерещился покойник; все черты лица его так живо врезались в мою память, что, казалось, я видел его пред собою. Как я ни старался думать о другом, но напрасно: мой хозяин не выходил у меня из головы и мешал мне заснуть. Не видя прока лежать с закрытыми глазами, я принялся от нечего делать рассматривать мою комнату. Ночь была лунная; вполовину освещенные шкапы, на которых стояли вазы, походилли на какие-то надгробные памятники: из одного угла смотрел на меня Сократ, из другого выглядывал Цицерон. Казалось, все эти гипсовые головы готовы были заговорить со мною; но пуще всех надоел мне колоссальный бюст Демокрита: вполне освещенный луною, он стоял нв высоком белом пьедестале, против самой моей постели, скалил зубы и глядел на меня с такою дьявольскою усмешкой, что я, не видя возможности отделаться иначе от этого нахала, зажмурил опять глаза, повернулся к стене и наконец, хотя с трудом, но заснул. Проклятый Демокрит не хотел и тут со мной расстаться: мне снилось, что он на том же высоком пьедестале стоит по-прежнему против меня, что глаза его вертятся ужасным образом, что он щелкает на меня зубами... Вот, гляжу - он зашевелился... медленно стал ко мне подходить... зашатался... упал мне на грудь... Я всврикнул, проснулся - и что ж увидел перед собою? Человека... нет! чудовище в белом саване, положа мне на грудь, как свинец, тяжелую руку и нагнувшись надо мною, смотрело мне прямо в лицо. Оно было гигантского роста; глаза его сверкали. Я хотел вскочить с постели; но в эту самую минуту страшилище повернуло головою, и луна осветила лицо его. Волосы мои стали дыбом, я обмпр... это был покойник! С полминуты, не имея силы тронуться ни одним членом, смотрел я молча на этого ужасного гостя, в груди моей не было голоса, язык мой онемел. Наконец с величайшим усилием я прокричал кой-как имя моего слуги. Афонька приподнялся, заговорил вздор, почесал в голове и захрапел громче прежнего; а покойник, как будто бы рассердись за мою попытку, заскрипел зубами и, продолжая одной рукой давить мне грудь, схватил другою за горло, стиснул: вся кровь бросилась мне в голову, в глазах потемнело - и я обеспамятел.


Страница 56 из 67 Следующая страница