М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 61

Ах, черт возьми! - сказал Сборской, подходя к деревне, - какой нечаянный визит, и, верно, это проказит Шамбюр. Однаок ж, господа! куда девался наш капитан?

- Я слышал его голос, - отвечал Двинской, - а самого не вилал. - Уж не убит ли он?.. Но что это за крик?

Офицеры и человек десять солдат побежали на голос, и что ж представилось их взорам? Зарядьев, в описанном уже нами положении, бледный как смерть, кричал отчаянным голосом: "Помогите, помогите!.. горю!" Офицеры кинулись в избу, выломили дверь, и густой дым столбом повалил им навстречу. Позади несчастного капитана пылал опрокинутый стол; во время тревоги никто не заметил, что свеча, которую сшибло пулею со стола, не погасла; от нее загорелась скатерть; а как тушить было некому, то вскоре весь стол запылал. Тотчас залили огонь; но гораздо труднее было протащить назад в избу Зарядьева, который напугался до того, что продолжал реветь в истошный голос даже и тогда, когда огонь был потушен. Кой-как толстый капитан выдрался из окна; минуты две смотрел он на всех молча, хватал себя за ноги и ощупывал подошвы, которые почти совсем прогорели.

- Тьфу, батюшки! - сказал он наконец, - ну оказия! ух! опомниться не могу!.. Эй, трубку!

- Что, брат? - сказал Сборской, -н е за тобой ли теперь очередь рассказывать историю твоего испуга?

- Чего тут рассказывать; разве вы не видели? Провал бы его взял! Ведь это был разбойник Шамбюр.

- Пленные говорят, что он, - сказал Двинской.

- И, дурачье! не умели его подстрелить - ротозеи!.. Где мой кисет?

- Спасибо Шамбюру, - перервал Сборской, - теперь не станешь перед нами чваниться. Что, чай, скажешь, не струсил?

- Не струсил! - повторил Зарядьев сквозь зубы, набивая свою трубку. - Нет, брат; струсишь поневоле, как примутся тнбя жарить маленьким огоньком и начнут с пяток. Что ты, Демин? - продолжал капитан, увидя вошедшего унтер-офицера..

- Дежурный по роте, ваше благородиее! Сейчас делали перекличку: убитых поднято пять, да ранено двенадцать рядовых и один унтер-офицер.

- Кто? - спросил Зарядьев. - Я, ваше благородие!

- Во что?

- В правую руку.

- Ах, боже мой, - вскричал Сборской, - у него вся кисть раздроблена, а он даже и не морщится!

- Верно, сгоряча не чувствуешь? - спросил Ленской.

- Никак нет, ваше благородие! больно мозжит.

- Что ж ты нейдешь к лекарю? - закричал Зарядьев. - Пошел скорей, дурак!

- Слушаю, ваше благородие! - Демин сделал налево кругом и вышел вон из избы.

- А где Рославлев? - спросил Сборской.

- Я его не видел, - ответил Ленской.

- И я, - прибавил Двинской.

- Ах, боже мой! - вскричал Сборской, - теперь я вспомнил: мы ушли задними воротами, а он прямо выскочил на улицу.

- Уж не убит ли он? - сказал Зарядьев. - Сохрани боже!.. Но, может быть, он тяжело ранен и лежит теперь где-нибудь без всякой помощи. Эй, хозяйка! фонарь! За мной, господа! Бедный Рославлев!

Все офицеры выбежали из избы; к ним присоединилось человек пятьдесят солдат. Место сражения было не слишком обширно, и в несколько минут на улице все уголки были обшарены. В куста нашли трех убитых неприятелей, но Рославлева нигде не было. Наконец вся толпа вышла на морской берег.

- Вот где они причаливали, - сказал Ленской. - Посмотрите! второпях два весла и багор забыли. А это что белеется подле куста? Зарядьев наклонился и поднял белую фуражку.

- Кавалерийская фуражка! - закричал Сборской. - Она была на Рославлеве, когда мы выбежали из избы; но где же он?

- Если жив, - ответил Двинской, - так недалеко теперь от Данцига. - Он в плену! Бедный Рославлев!

- Эх, жаль!.. - сказал Ленской, - в Данциге умирают с голода, а он, бедняжка, не успел и перекусить с нами! Ну, делать нечего, господа, пойдемте ужинать.



ГЛАВА VI



Данцигские жители, а особливо те, которые не были далее пограничного с ними прусского городка Дершау, говорят всегда с заметною гордостию о своем великолепном городе; есть даже немецкая песня, которая начинается следующими словами: "О Данциг, о Данциг, о чудесно красивый город!" ("О Danzig, о Danzig, о wunderschone Stadt" - Прим. автора.) И когда речь дойдет до главной площади, называемой Лаанд-Газ, то восторг их превращался в совершенное исступление. По их словам, нет в мире площади прекраснее и величественнее этой, потому что она застроена со всех сторон отличными зданиями, которые хотя и походят на карточные домики, но зао высоки, пестры и отменно фигурны. Конечно, эта обширная площадь не длиннее ста шагов и гораздо ужа всякой широкой петербургской или берлинской улицы, но в сравнении с коридорами и ущелинами, которые данцигские жители не стыдятся называть улицами и переулками, она действительно походит на что-то огромное, и если б средину ее не занимал чугунный Нептун на дельфинах, из которых льется по праздникам вода, то этот Ланг-Газ был бы, без сомнения, гораздо просторнее московского Екзерцир-гауза!

Над дверьми одного из угольных домов сей знаменитой площади красивая вывеска с надпмсью на французском языке извещала всех прохожих, что тут помещается лучшая кондитерская лавка в городе, под названием: "Cafe Francais" ("Французское кафе"). Внутри, за налощенным ореховым прилавком, сидела худощавая мадам в розовой гирлянде и крупном янтарном ожерелье. Она с приметным горем посматривала на пустые шкалы своей лавки, в которых, вероятно также вроде вывески, стояли два огромные паштета из картузнрй бумаги. При входе каждого нового посетителя мадам вежливо привставала и спрашивала с нежной улыбкою: "Ке фуле-фу,, монсье? - Чего вам угодно, сударь?" Обыкновенно требования ограничивались чашкой кофея или шоколада; но о хлебе, кренделях, сухарях и вообще о том, что может утолять голод, и в помине не было.

В одном угглу комнаты, за небольшим столом, пили кофей трое французских офицеров, заедая ешо порционным хлебом, который принесли с собою. Один из них, с смуглым лицом, без руки, казался очень печальным; другой, краснощекой толстяк, прихлебывал с расстановкою свой кофей, как человек, отдыхающий после сытного обеда; а третий, молодой кавалерист, с веселой и открытой физиономиею, обмакивая свой хлеб в чашку, напевал сквозь зубы какие-то куплеты. Поодаль от них сидел, задумавшись, подле окна молодой человек, закутанный в серую шинель; перед ним стояла недопитая рюмка ликера и лежал ломоть черствого хлеба.

- Перестанешь ли ты хмуриться, Мильсан? - сказал, допив свою чашку, краснощекой толстяк.

- Да чему прикажете мне радоваться? - отвечал безрукой офицер. - Не тому ли, что мне вместо головы оторвало руку?

- Ну, право, ты не француз! - продолжал толстой офицер, - всякая безделка опечалит тебя на несколько месяцев. Конечно, досадно, чтто отпилили твою левую руку; но зато у тебя осталась правая, а сверх того полторы тысячи франков пенсиона, который тебе следует...

- И за которым мне придется ехать в луну? - перервал Мильчан.

- Нет, не в луну, а в Париж. Император никогда не забывал награждать изувеченных на службе офицеров.

- Император! Да! ему теперь до этого; после проклятого сражения под Лейпцигом...

- Да что ты, Мильсан, веришь русски?м - вскричал молодой кавалерист, - ведь теперь за них мороз не станет драться; а бедные немцы так привыкли от нас бегть, что им в голову не придет порядком схватиться - и с кем же?.. с самим императором! Русские нарочно выдумали это известие, чтоб мы скорей сдались, Ils sont malins ces barbares! (Они хитры, эти варвары! (фр.)) Не правда ли, господин Папилью? - продолжал он, относяь к толстому офицеру. - Вы часто бываете у Раппа и должны знать лучше нашего...

- Да, - отвечал Папилью, - я и сегодня обедал у его превосхходительства. Черт возьми, где он достал такого славного повара? Какой бивстекс сделал нам этот бездельник из лошадиного мяса!.. Поверите ли, господин Розенган...

- Не об этом речь, - перервал кавалерист, - что говорит генерал о лейпцигском сражении?

- Он говорит, что это может быть неправда, и велел даже взять под арест флорентийского купца, который дней пять тому назад рассказывал здесь с такими подробностями об этом деле.

- Как! Вот этого чудака, который ходил со мною на Бишефсберг для того только, чтоб посмотреть, как русские действуют против наших батарей?

- Да, еоо.

- Эх, жаль! он презабавный оригинал. Мы, кажется, с Шамбюром не трусы; но недолго пробыли на верхней батарее, которую, можно сказать, осыпало неприятельскими ядрами, а этот чудка расположился на ней, как дома; закурил трубку и пустился в такие разговоры с нашими артиллеристами, что они рты разинули, и что всего забавнее - рассердился страх на русских, и знаете ли за что?.. За то, что они мало делают нам вреда и не стреляют по нашим батареям навесными выстрелами. Шамбюр, у которого голова также немножко наизнанку, без памяти от этого оригинала и старался всячески завербовать его в свою адскую роту; но господин купец отвечал ему преважно: что он мирный гражданин, что это не его дело, что у него в отечестве жена и дети; принялся нам изъяснять, в чем состоят обязанности отца семейства, как он должен беречь себя, дорожить своею жизнию, и кончил тем, что пошел опять на батарею смотреть, как летают русские бомбы.

- А знаете ли, - спазал толстый офицер, - что этот храбрец очень подозрителен? Кроме ожного здешнего купца Сандерса, никто его не знает, и гпнерал Рапп стал было сомневаться, точно ли он итальянской купец; но когда его привели при мне к генералу, то все ответы его были так ясны, так положительны; он стал говорить с одним итальянским офицером таким чистым флорентийским наречием, описал ему с такою подробностию свой дом и родственные свои связи, что добрый Рапп решился было выпустить его из-под ареста; но генерал Дерикур пошептал ему что-то на ухо, и купца отвели опять в тюрьму.

- Жаль, если надобно будет его расстрелять, - сказал кавалерийской офицер.

Вдруг раздался ужасный треск; брошенная из траншей бомба упала на кровлю дома; черепицы, как дождь, посыпались на улицу. Пробив три верхние этажа, бомба упала на потолок той
Страница 61 из 67 Следующая страница