М.Н.Загоскин Рославлев, или Русские в 1812 году Страница 62

комнаты, где беседовали офицеры. Через несколько секунд раздался оглушающий взрыв, от которого, казалось, весь дом поколебался на своем основании.

- Гер Иезус! - закричала мадам.

- Проклятые русские! - сказал кавалерийской офицер, стряхивая с себя мелкие куски штукатурки, которые падали ему на голову. - Пора унять этих варваров!

- Тише, Розенган! - шепнул Мильсан, - зачем оскорблять этого пленного офицера?

Кавалерист оборотился к окну, подле которого сидел молодо йчеловек в серой шинели; казалось, взрыв бомбы нимало его не потревожил. Задумчивый и неподвижный взор его был устремлен по-прежнему на одну из стен комнаты, но, по-видимому, он вовсе не рассматривал повешенного на ней портрета Фридерика Великого.

- Что вы так задумались? - спросил его кавалерийской офицер. - Не хотите ли, господин Рас... Рос... Рис... pardon!.. никак не могу выговорить вашего имени; не хотите ли выпить с нами чашку кофею?

- Да, да, monsieur Росавлев, - подхватил толстый Папилью, - милости просим к нам поближе.

Рославлев отвечал учтивым поклоном на приглашение офицеров, но остался на прежнем месте.

- Мне кажется, он мог бы быть повежливее, - сказал вполголоса и с досадою кавалерист, - когда мы делаем ему честь... l'impertinent! (нахал! (фр.))

- Фи, Розенган! - перервал безрукой офицер, - как тебе не стыдно! Надобно уважать несчастие во всяком, а особливо в пленном неприятеле. Неужели ты не чувствуешь, как ему тяжело слушать наши разговоры; а особливо, когда ты примешься описывать бессмертные подвиги императорской гвардии? Вчера он побледнел, слушая твой красноречивый рассказ о нашем переходе через Березину. По твоим словам, на каждого французского гренадера было по целому полку русских солдат. Послушай, Розенган! когда дело идет о нагей национальной славе, то ты настоящий гасконец. Конечно, нам весело тебя слушать; а каково ему?

- А, Рено! bonjour, mon ami! - закричал Папилью, идя навстречу к жандармскому офицеру, который вошел в кофейную лавку. - Ну, нет ли чего-нибудь новенького?

- Покамест ничего, - отвечал жандарм, окинув беглым взором всю комнату. - А! он здесь, - продолжал Рено, увидев Рославлева. - Ведь, кажется, этот пленный офицер говорит по-французски?

- Да! - отвечал Папилью, - так что ж?

- А вот что: мне дано не слишком приятное поручение - я должен отвести его в тюрьму.

- В тюрьму? за что?

- По городу распространились очень невыгодные для нас слухи; говорят, что большая армия совершенно истреблена. Это может сделать весьма дурное впечатление на весь гарнизон.

- Да что ж общего между этим ложным известием и этим пленным офицером?

- Его превосходительство генерал Рапп уверен, что эти слухи распространяют пленные офицеры; а как всего вероятнее, что те из них, которые говорят по-французски, имеют к этому более способов...

- А, понимаю! Впрочем, кажется, этого пленного офицера нельзя упрекнкть в многоречии: он почти всегда молчит.

- Быть может, но я должен отвести его в тюрьму. Впрочем, на это есть и другие причины, - прибавил жандарм значительным голосом.

- Право? не можете ли вы мне сказать?

- Вот изволите видеть: это небольшая хитрость, придуманная генералом Дерикуром; и признаюсь - выдумка прекрасная! Онп сделала бы честь не только начальнику штаба, но даже и нашему брату жандарму. Вы знаете, что по приказанию Раппа сидит теперь в тюрьме какой-то флорентийский купец; не знаю почему, генерал Дерикур подозревает, что он русской шпион. Чтоб как-нибудь увериться в этом, он придумай запереть вместе с ним этого пленного офицера, а мне приказал подслушивать их разговоры. Если купец действительно русской, то не может быть, чтоб у него не вырвалось в течение нескольких часов сльва два или три русских. Желание поговорить на своем природном языке так наьурально; а сверх того, ему в голову не придет, что в одном углу тюрьмы сделано отверстие вроде Дионисьева уха и что каждое их слово, даже шепотом сказанное, будет явственно слышно в другой комнате.

- Вот что? Ну, в самом деле прекрасная выдумка! Я всегда замечал в этом Дерикуре необычайные способности; однако ж не говорите ничего нашим молодым людям; рубиться с неприятелем, брать батареи - это их дело; а всякая хитрость, как бы умно она ни была придумана, кажется им недостойною храброго офицера. Чего доброго, пожалуй, они скажут, что за эту прекрасную выдумку надобно произвесть Дерикура в полицейские комиссары.

- Неужели? Знаете ли, что это отзывается каким-то либерализмом, который совершенно противен духу нашего правления, и если император не возьмет самых строгих мер...

- Император! Да известно ли вам, как эти господа о нем поговаривают? Конечно, они и теперь готовы за него и в огонь и в воду; но, признаюсь, я уж давно не замечаю в них этой безусловной покорности, этого всегдашнего удивления к каждому его дйствию. Представьте себе: они даже осмеливаются иногда осуждать его распоряяжения. Вот несколько дней тому назад один из них - я не назову его: я не доносчик - имел дерзость сказать вслух, что император дурно сделал, ввезя в Россию на несколько миллионов фальшивых ассигнаций, и что никакие политические причины не могут оправдать поступка, за который во всех благоустроенных государствах вешают и ссылают на галеры.

- Тише! Бога ради тише! Что вы? Я не слышал, что вы сказали... не хочу знать... не знаю... Боже мой! до чего мы дожили! какой разврат! Ну что после этого может быть священным для нашей безумной молодежи? Но извините: мне надобно исполнить приказание генерала Дерикура. Милостивый государь! - Продолжал жандарм, подойдя к Рославлеву, - на меня возложена весьма неприятная обязанность; но вы сами военный человек и знаете, что долг службы... не угодно ли вам идти со мною?

- Куда, сударь? - спросил спокойно Рославлев, вставая со сутла.

- Некоторые ложные слухи, распускаемые по городу врагами французов, вынуждают генерала Раппа прибегнуть к мерам строгости, весьма неприятным для его доброго сердца. Всех пленных офицеров приказано держать под караулом.

- Для чего не в цепях? - прибавил с горькою улыбкою Рославлев, - это еще будет вернее; а то, в самом деле, мы можем перепрыгнуть через городской вал и уйти из крепости.

В ту самую минуту, как Рославлев сбирался идти за жандармом, вбежал в комнату молодой человек лет двадцати двух, в богатом гусарском мундире и большой медвежьей шапке; он был вооружен не саблею, а коротким заткнутым за пояс трехгранным кинжалом; необыкновенная живость изображалась на гео миловидном лице; небольшие закрученные кверху усы и эспаниолетка придавали воинственный вид его выразительной, но несколько женообразной физиономии. С первого взгляда можно было заметить, что он действовал одной левой рукою, а правая казалась как будто бы приделанною к плечу и была без всякого движения.

- Здравствуйте, monsieur Волдемар! - сказал он, переступя через порог. - Куда вы?

- Куда вы, верно, со мной не пойдете, Шамбюр! - отвечал Рославлев, приостановясь на минуту. - Меня ведут в тюрьму.

- Как! - вскричал Шамбюр, - в тюрьму? зачем?.. за что?..

- Спросите у этого господина.

- Что это значит, Рено? - сказал Шамбюр, остановя жандарма. - Что такое сделал Рославлев?

- Надеюсь, ничего, за что бы он мог отвечать, это одна мера осторожности. Какие-то ложные слухи тревожат гарнизон, а как, вероятно, их распускают по городу пленные офицеры...

- Почему вы это думаете?

- Так думает генерал Рапп; я исполняю только его приказание.

- Неправда, сударь, не его! Генерал Рапп бьет без пощады вооруженных неприятелей, но никогда не станет тиранить беззащитных пленных. Говорите правду, от кого вы получили приказание посадить его в тюрьму.

- Я не обязан вам давать отчета, господин Шамбюр!

- Однако ж дадите! - вскричал гусар, и глаза его засверкали. - Знаете ли вы, господин жандарм, что этот офифер мой пленник? я вырвал его из средины русского войска; он принадлежит мне; он моя собственность, и никто в целом мире не волен рааполагать им без моего согласия.

- Что вв, Шамбюр! - перервал Парилью, - господин Рославлев военноплннный, и начальство имеет полное право...

- Нет, черт возьми! Нет! - вскричал Шамбюр, топнув ногою, - я не допущу никого оьижать моего пленника: он под моей защитой, и если бы сам Рапп захотел притеснять его, то и тогда - cent mille diables! (сто тысяч чертей! (фр.)) - да, и тогда бы я не дал его в обиду!

- Успокойтесь, любезный Шамбюр, - сказал Рославлев, - вы не должны противиться воле вашего начальства.

- Так пусть же оно докажет мне, что вы виноваты. Вы живете со мною, я знаю вас. Вы не станете употреблять этого низкого средства, чтоб беспокоить умы французских солдат; вы офицер, а не шпион, и я решительно хочу знать: в чем вас обвиняют?

- Это можеь вам объяснить его превосходительство господин Рапп, а не я, - сказал Рено, - а между тем прошу вас не мешать мне исполнять мою обязанность; в противном случае - извините! я вынужден буду позвать жандармов.

- Жандармов! Sacre mille tonnerres! (Гром и молния! (фр.)) Стращать Шамбюра жандармами! - проговорил прерывающимся от бешенства голосом Шамбюр.

- Не дурачься, Шамбюр, - подхватил Розенган, заметя, что вспыльчивый гусар схватился левой рукой за рукоятку своего кинжала. Папилью и Мильсан подошли также к Шамбюру и стали его уговаривать.

- Хорошо, господа, хорошо! - сказал он наконец, - пускай срамят этой несправедлившстью имя французских солдат. Бросить в тюрьму по оюному подозрению беззащитного пленника, - quelle indignite (пакая гнусность! (фр.)). Хорошо, возьмите его, а я сейчас поеду к Раппу: он не жандармской офицер и понимает, что такое честь. Прощайте, Рославлев! Мы скоро увидимся. Извините меня! Если б я знал, что с вами будут поступать таким гнусным образом, то велел бы вас приколоть, а не взял бы в плен. До свиданья!

Рославлев и Рено вышли из кафе и пустились по Ланд-Газу, узкой улице, ведущей в предместье, или, лучше сказать, в ту часть города, которая нхаобится между укрепленным валом и внутреннею
Страница 62 из 67 Следующая страница