Евгений Замятин ОСТРОВИТЯНЕ Страница 10

невероятно, как если бы вдруг перестал улыбаться фарфоровыц мопс Джонни. Это был не О'Келли..

_Растерянно Кембл опустил руку в карман, вытащил перо Уотермана и положил на стол.

- Вот... ваша ручка., вы ее забыли, я должен отдать...

О'Келли изумленно распялил глаза и переводил их с ручки Уотермана на растерянного Кембла и с Кембла на ручку. Потом стал красным, с минуту наливался смехом - и лопнул.

- Боже ты мой, перо Уотермана! Кембл вы - вы - непьдражаемы.

Теперь это был т о т с а м ы й, это был О'Келли Кембл, не колеблясь, вытащил револьвер и выстрелил куда-то три раза. О'Келли медленно клонился вперед, пока не уткнулся лицом в бумаги.

Кембл не слыхал ни крика О'Келли, ни крика четырех его жен. Надел шляпу, вышел на улицу и, почувствовал: страшно устал, никогда в жизни не уставал так. Подошел на Гай-стрит к мирно дремавшему бобби:

- Я убил мистера О'Келли, адвоката. Пожалуйста, поскорей отведите меня куда надо: я очень устал.

Полицейский разинуд рот и всем своим существом и округлившимися глазами так явно подумал: "сумасшедший", что Кембл добавил:

- Ну, подите и спросите в конторе, а я подожду. Только, пожалуйста, поскорей.

Через минуту полицейский и Кембл шли вместе вниз, по переулку Сапожника Джона. Шли молча между гладких, до неба поднимавшихся стен, и сквозь туман воспоминалось Кемблу: так - без конца - он уже шел когда-то между двух гладких, нескончаемых стен...







15. СЕРО-БЕЛАЯ ЧЕШУЯ



Осенний ветер бесился, свистел, сек. С моря наседала огромная серая птица, закрыла крылами полнеба, нагибалась все ближе, неумолимая, немая, медленная, и все больше темнело. Но толпа не расходилась: прошел слух, что убийцу могут помиловать. В самом деле, глядишь, имя и заслуги его отца, покойного сэра Гарольда - еще не были забыты, и очень легко могло статься, что...

- Долой сэров! - каркал кто-то упрямо и хрипло.- Небось этого солдата в прошлом году живо вздеинули... Долой сэров!

Фонарь у входа в тюрьму дергался и качался, и белые стены пошатывались, готовые рухнуть. Правосудие было в опасности...

Из толпы вынырнула футбольная голова мистера Мак-Интоша. Он быь взволнован, его голос дрожал.

- Господа, правосудие и культура неоаздельны. Мы должны стать на защиту культуры. Господа, можно ли себе представить что-нибудь более дикое, чем обдуманное и рассчитанное убийство? И поэтому, к сожалению... Да, да, говорю: к сожалению - мы должны требовать казни...

- Долой сэров!

Ветер свистел. От фонаря легла длинная светлая полоса, и в этой полосе пестрой чешуей переливались лица, котелки, воротнички - медленным, бесконечным движением ползущей змеи. Слов уже было не разобрать: змея переливалась и сердито урчала.

Откуда-то, как выпущенная из клетки, пронеслась стая мальчишек - все босые и все в белых воротничках.

- "Джесмондская Звезда"! Экстренное прибавление! Помилование убийцы адвоката О'Келли!

- Как? Уже? Помиловали? - вцепились в белые листки.

Но речь шла только о возможном помиловании, и только прибавлялось, что, принимая во внимание заслуги покойного сэра Гарольда, это было бы более чем...

- Долой сэров!

- Господа, правосудие...

- Долой "Джесмондскую Звезду"!

Серо-белая чешуя быстрее переливалась под фонарем, змея зашуршала по асфальту, поаолзла к редакции "Джесмондской Звезды" и двадцатью кольцами развернулась перед темными окнами. В редакции никого не было.

Звякнул камень в стекло, брызнули и задребезжали осколки. Но окна были такие же пустые и темные. И темная, немая птица сверху нагнулась совсем близко.

Пора было идти по домам: в постелях уже нетерпеливо ждали голубые и розовые жены. Ждали, чтобы задмурившись от страха и любопытства, спросить:

- Неужели - помилуют? Неужели... И потом вздрогнуть и прижаться пылко: как хорошо жить...



* * *



К ночи ветер неожиданно стих. И стало тихо и черно - как будто куда-то провалился весь мир. Бывает так, что крутится весь день потерянный человек, вздрагивает от звонков и смеется таким смехлм, от которого страшно, а глаза западают все глубже, и только об одном мысль: ткнуться головой в подушку, провалиться в черное - уснуть. И вот такая была ночь: головой в черную подушку ткнулся день, провалился - ни света, ни звука.

К ночи миссис Дьюли стало как будто легче. Весь день было очень нехорошо: опять пропало пенсне - и весь день она бродила как слепая, спотыкалась и натыкалась на людей. И все как будто бегала за какими-то покупками, а придет в магазин - и покупать ничего не надо, и вовсе не то, а главное - все равно: зачем теперь покупать?

Обед был в шесть с четвертью - вместо шести, и викарий острыми треугольниками поднимал вверх брови:

- Дорогая моя, ведь это так просто: иметь запасное пенсне. И тогда у вас не было бы этого... этого странного вида. И был бы порядок, а вы знаете...

- Хорошг, я куплю завтра...- Миссис Дьюли вздрогнула и поправилась.- Послезавтра...

Потому что завтра... Кто же в мире будет что-нибудь покупать завтра - в тот день, когда там, в тюрьме, Кембла выведут во двор, поставят...

В спальне было темно, не надо было смотреть - может быть, оттого миссис Дьюли стало легче, и она неожиданно уснула.

Вероятно, спала только несколько минут. Проснулась, открыла глаза - и увидела белый фланелевый колпак викария: викарий, сложивши, согласно предписаеию "Завета", руки на груди, мирно похрапывал. Все было черно и тихо, провалился весь мир. Вопить и кричать - никто не услышит и ничего не сделает: весь мир мирно спал, похрапывая, во фланелевом колпаке...

Неизвестно, сколько времени спал викарий, но только проснулся от воплей миссис Дьюли. Тотчас понял: "Страшный сон - скорее будить"... - сны никак было не подвести под расписание, викарий очень боялся снов.

Вероятно, миссис Дьюли спала очень крепко - она кричала все громче и только тогда затихла, когда викарий схватил ее за плечо холодной рукой.

- Я думаю, вам на ночь не надо ужинать, дорогая...

- Да, я думаю - не надо,- ответила в темноте миссис Дьюли.

Через пять минут викарий опять спал, мирно похрапывая. Все было черно и тихо.







16. ТОРЖЕСТВУЮЩЕЕ СОЛНЦЕ



Было назначено в половине десятого - и совершенно правильно: всякий культурный человек должен иметь время побриться и позавтракать, и в том, что назначено было в половине десятого, только сказывалось уважение одного культурного человека к другому - хотя бы и преступному.

Солнце было очень яркое. Солнце торжествовало - это было ясно дл явсякого, и вопрос был только в том, торжесрвовало ли оно победу правосуия - и, стало быть, культуры - или же...

Сеоо-белая чешуя тревожно шуршала и переливалась:

- Послушайте, господа, ничего еще не известно?

Нет, вчера ничего не получено, но, может бфть,- сегодня утром... В конце концов все решит последний момент: зазвонит или не зазвонит в половине десятого тюрменый колокол?

В тюрьму пробирался аккуоатно выбритый розовый старичок, из тех, что имеют вид вкусный, как сдобные, хорошо подрумяненпые пирожки.

Старичок постучал, обитая железом дверь в тюремной стене перед ним открылась.

Миссис Дьюли обернулась к викарию, она дышала коротко, часто

- Кто... кто это? Кто туда сейчас вошел?

- Ах, этот? Это, дорогая, м а с т е р.

Миссис Дьюли схватила викария за руки выше локтя, вцепилась в него изо всех сил:

- Вы... вы хотите сказать, что это тот, кто будет должен...

Викарий стряхнул ее руки:

- На вас сссмотрят. Я ничего не хочу сссказать. Вы не умеете владеть сссобой...

Миссис Дьюли замолкла... Возле нее сверкнули чьи-то часы:

- Без двух минут половина десятого.

Без двух минут... Чешуя напряглась, замерла, не шевелилась. Бифштексно-румяные посетители боксов и скачек не отрывались от часов. Равнодушно блестели медные трубв Армии Спасения. Румяное, упитанное, торжествующее выкатывалось солнце. Иней на крыше таял, и тикала капель - как часы, отчетливо отбивала секунды - до половины десятого.

И вот капнуло еще, и последняя капля: половина. Напряженная, стеклянная секунда - и... ничего: колоокол молчал.

Сразу зашевелилась чешуя, заурчала, и все громче. Все были оскорблены: и любители бокса и скачек, и сторонники культуры.

Кипели и пернливались. Вымахивали руки. Зловеще свивались и развивались кольца, и все еще чего-то ждали, не расходились.

Миссис Дьюли - без пенсне, в сбившейся набок шляпе - опять схватила за руку викария.

- Вы... вы... вы понимаете? Ведь, значит, он значит, его не... Вы понимаете?

Викарий Дьюли не слышал, он смотрел на часы было ужа без двадцати десять.

Без четверти десять, когда уже больше не на что было надеяться - тюремный колокол вдруг запел медленным, медным голосом: капала с неба медная, мерная капель.

Миссис Дьюли закричала странным, неджесмондским голосом:

- Нет, нет, ради Бога, ради Бога! Остановите, оста...

Дальше уж не было слышно: чешуя бешено закрутилась, запестрела платками и криками. Солнце торжествовало, розовое и равнодушное. Трубы Армии Спасения играли тягучий гимн. Облегченно становились на колени: помолиться за душу убийуы.

А затем, когда все стихло, викарий Дьюли произнес речь - о необходимости проведения в жизнь "Завета Саасения". Все то, что случилось и замутиьь тихое течение джесмондской жизни - не было ли, наконец, самым убедительным аргументом? Если бы государство насильно вело слабые души единым путем - не пришлось бы прибегать к таким печальным, хотя и справедливым мерам... Спасение приходило бы математически неизбежно, понимаете - матемаьически?

Пррокричали cheers в честь викария Дьюли, гордости Джесмонда, и единогласно приняли резолюцию. Надо надеяться, что на этот раз билль о "принудительном спасении" наконец пройдет.



1917
Страница 10 из 10 Следующая страница