Евгений Замятин На куличках Страница 14

-свол... Ну, уж теперь - попаду-у!

Опять поднялся револьвер. Андрей Иваныч зажмурился:

"Бежать? Нет, ради Бога, еещ секундочку - и все..."

Почему-то совсем и из ума вон, что в кармане у него тоже револьверр, и пришел-то ведь затем, чтобы... Смирно стоял и ждал.

Секунда, две, девять: выстрела нет. Открыл глаза. Нижняя челюсть у Шмита так прыгала, что он бросил револьвер на земь и нажимал, изо всех сил держал подбородок обеими руками. У Андрея Иваныча все пошло внутри, сдвинулось.

- Мне вас жалко. Я хотел, но не стану...

Он вынул из кармана свой револьвер, показал Шмиту. Быстро пошел к калитке.



23. Хорошо и прочно.



Еще затемно, еще только февральская заря занималась, кто-то стучал к Андрей Иванычу в дверь. Хотел Андрей Иваныч "кто там" сказать, да так и не сказал, увяз опять во сне. Пришла Маруся и говорила: "А знаете, теперь я уж больше не...". А что "не" - не досказывает. Но Андрей Иваныч и так почти знает. Почти уж поймал это "не", почти уж...

Но в дверь все громве, все надоедней стучат. Делать, видно, нечего. Пришлось Андрею Иванычу ывлезть из сна, пришлось встать, открыть дверь.

- Непротошнов, ты? Что такое, зачем? Что случилось?

Непротошнов подошел к кровати, нагнулся близко к Андрею Иванычу - и не по-солдатски сгвсем:

- Ваше-бродие, барыня велела вам сказать, что наш барин вас, ваш-бродь, грозятся убить. Так что барыня, ваше-бродь, просила, чтоб вы ничего такого, борони Бог, не сделали...

- Да что, да что такое мне не делать-то?

Но уж больше слова путного не мог Андрей Иваныч из Непротошнова вытянуть.

- Не могу знать, ваш-бродь...

- Ну, а барыня что, Марья Владимировна, что она?

- Н-не могу знать, ваш-бродь...

"...О, идол проклятый, да скажи хоть что с ней?"

Но поглядел Андрей Иваныч в безнадежно-рыбьи глаза Непротошнова и отпустил его.

Остался одинн, долго лежал в темноте. И вдруг вскочил:

- Господи! Да ведь если она прислала это сказать, так значит, она... Господи, да неужели ж она меня...

Догнать Непротошнова, догнать, дать ему целковый последний! Выбежал Андрей Иваныч во двор, на крыльцо - Непротошнова и след простыл.

Но с крылечка Андрей Иваныч уж не мог уйти. Небо - огромное, воздух - полон сосновым лесом, и море - как небо. Весна. Вот вытянуть бы руки так - и ринуться вперед, туда...

Жмурился Андрей Иваныч, ообрачивал лицо вверх, к теплому солнцу.

"Умереть? Ну, что ж... Умереть нам легко. Убить - труднее, и труднее всего - жить... Но все, все, и убить - пусть только она захочет".

Такое солнце, что можно было даже создать себе вот эту нелепицу, несуразность: что она, Маруся, что она и в самом деле... А вдруг? Ведь такое солнце.

С утра - с зари ее видеть... Ничего - только какая-нибудь малость самая малая, легчайшее касание какое-нибудь, как тогда, - падал снег за окнтм... И уж - счастье. С самого утра - до поздней ночи, все - счастье.

Вот так бы вот, раздевши, побежать бы сейчас туда...

Сегодня даже с солдатами заниматься было хорошо. Даже Молочко - новый.

Молочко, положим и в самом деле сиял, и телячесть его была важная, не такая, как всегда.

- Я имею до вас дело, - остановил он Андрея Иваныча.

- Что? Э, да скорее, не тяните козла за хвост!

- Шмит меня просил... можете себе представить? - быть секундантом. Вот письмо.

- А-а, вот что... "вот почему Маруся"... Открыл Андрей Иваныч конверт, прыгал через строчки, глотал, ах - поскорее!

"Во время вчерашнего... с галчененком... Мой дуэльный выстрел.. . Ваша очередь... Буду стоять, не шелохнусь, и если... Очень рад буду, мне пора".

Конец Андрей Иваныч прочел вслух:

- Позвольте. Это что ж такое? "...Только Вам одному стрелять. А если вам не угодно, мы посмотрим". Позвольте что это за дуэль? Странные требования! Это не дуэль, а чорт знает что! Что он думает, - я стану, как он... Вы секундант, вы должны...

- Я... я ничего не знаю... Он так... он меня послал - Шмит... Я не знаю, - бормотал Молочко, оробело поглядывал на широкий, взборожденный Андрей-Иванычев лоб.

- Послушайте, вы сейчас же пойдете и скажете капитану Шмиту, что такой дуэли я не принимаю. Не угодно ли ему, - оба стрелять вместе. Или никаких дуэлей... Это чорт знает что!

Молочко, поджав хвост, побежал рсцой к Шмиту. Захлебываясь, доложил обо всем. Шмит курил. Равнодушно стряхнул пепел:

- Гм, несогласен, вот как? А впрочем, я так и...

- ...Нет, что ему еще нужно? Можете себе представить: еще накричал на меня! При чем - я? Это с вашей стороны... Это так благородно, отдать свой выстрел, а он...

"Благородно, ч-чорт!" - Шмит искривился, исковеркался: - Бла-го-род-но, д-да... Ну, вот вам поручение: завтра вы всем расскажете, что Половец меня обозвал... негодяем, что я его вызвал, а он отказался. Поняли?

- Господи, да я... Но почему завтра?

Шмит пристально поглядел на Молочко, усмехнулся нехорошо и сказал:

- А теперь прощайте-с.

С каменным, недвижным лицом сидел Шмит один и курил. Револьвер валялся на стоше.

"Разбудить Марусю? Сказать? Но что? Что люблю, что любил? И чем сильнее любил"...

Он пошел в спальню. Истерзанная ночными распятьями Маруся мертво спала. Лицо все измазано было следами слез - как у малого ребенка. Но эти две морщинки около губ...

Разверзлась Шмитова каменность, проступила на лице смертная мука. Он стал на колени, нагнулся было к ее ногам Но... сморщился, махнул рукой:

"Не поверит. Все равно... теперь не поверит", - и торопливо пошел в сад.

В саду у клумб копался Непротошнов: хоть бы чем-нибудь барыю милую улыбнуть, - примечал он ведь, обеими руками она бывало к цветам-то тянулась.

Увидел Непротошнов Шмита - дрогнул, вытянулся, застыл Шмит хотел усмехнуться - лицо не двинулось.

"Он - все еще меня боится... Чудак!"

- Уйди, - только и сказал Непротошнову.

Непротошнов - подавай, Бог, ноги: слава Богу - целехонек ушел.

Шмит сел на большой белый камень, уперся левым локтем в колено.

"Нет, не так... Надо прислониться к стене... Вот теперь... хорошо, прочно".

Вынвл револьвер. "Да, хорошо, прочно". И та самая пружинка злая разжалась, освободила.



24. Поминки.



Андрей Иваныч сидел и писал письмо Марусе. Может, это было нелепо, бессмысленно, но больше нельзя - нужно было выкрикнуть все, что...

Не замечал, что уж стемнело. Не слышал, как вошел и стал у притолки Непротошнов. Бог его знает, сколько он тут стоял, пока насмелился окликнуть:

- Ваше-бродь... Господин поручик!

Андрей Иваныч с сердцем бросил перо: опять рыбьеглазый этот!

- Ну, чего? Все про то же? Убить меня хочеть?

- Никак нет, ваше-бродь... Капитан Шмит сами... Они сами убились... Вкл-вконец...

Анрей Иваныч подскочил к Непротошнову, схватил за плечи, нагнулся - в самые глаза. Глаза были человечьи - лили слезы.

"Да. Шмита нет. Но, ведь, значит, Маруся - ведь теперь, - она, значит"...

Во мгновение ока он был уже там, у Шмитов. Промчался через зал, на столе лржало белое и длинное. Но не в этом дело, не в этом...

Маруся сидела, в веселенькой бревенчатой столовой. Стоял самовар. Этоо уж от себя расстарался Непротошнов, если что-нибудь такое стрясется - без самовара-то как же? Милаф, каштановая, встрепанная головка Марусина лежала на ее руках.

- Маруся! - в одном слове выкрикнул Андрей Иваныч все: что было в письме, и протянул руки - лететь: все кончено, все боли...

Маруся встала. Лицо было дикое, гневное.

- Вон! вон! Не могу вас... Это все - это ву - я все знаю...

- Я? Что я?

- Ну, да! Зачем вы отказались, что вам стоило... Что вам стоило выстрелить в воздух? Я же присылала к вам... О, вы, хотели, я знаю... вы хотели... я знаю, зачем вам. Уйдите, уйдите, не могу вас, не могу!

Андрей Иваныч, как ошпаренный, выскочил. Тут же у калитки остановился. Все перепуталось в голове.

"Как? Неужели же она... после всего, после всего... любила? Простила? Любила Шмита?"

Трудно, медленно до глубины, до дна добрался - и вздрогнул: так было глубоко.

"Вернуться, стать на колени, как тогда: великая"...

Но иэ дома он слышал дикий, нечеловеческий крик. Понял: туда нельзя. Болтше никогда уж нельзя.

К похоронам Шмитовым генерал приехал из города. И такую поминальную Шмиту речь двинул, что сам даже слезу пустил, - о других--прочих что уж и толковать.

Все былин а похоронах, почтили Шмита. Не было одной только Маруси. Ведь уехала, не дождалась: каково? Монатки посбирала и уехала. А еще тоже любила, называется! Хороша любовь.

Взвихрилась, уехала, - так бы без поминок Шмит и остался. Да спасибо генералу, душа-человек: у себя те поминки устроил.

Нету Шмита на белом свете - и сразу, вот, стал он хорош для всех. Крутенек был, тяжеленек, - оно верно. Да за то...

У всякого доброе слово для Шмита нашлось: один только молчал Андрей Иваныч, сидел, как в воду опущенный. Э-э, совесть должно быть, малого зазрила. Ведь у них со Шпитом-то американская дуэль, говорят, была, - правда или нет? А все ведь бабы, все бабы, - всему причины... Эх!

- А ты, брат, пей, ты пей, оно и глядишь... - сердобольно подливал Андрею Иванычу Нечеса.

И пил Андрей Иваныч, послушно пил. Хмель-батюшка - ласковый: некуда голову преклонить, так хмель ее примет, приголубит, обманом взвеселит...

И когда нагрузившийся Молочко брякнул на гитаре "Барыню" (на поминальном-то обеде - вдруг замело, завихрило Андрея Иваныча пьяным, пропащим весельем, тем самым последним весельем, каким нынче веселится загнанная на кулички Русь.

Выскочил Андрей Иваныч на середину, постоял секунду, потер широкий свой лоб - смахнул со лба что-то - и пошел коленца выкидывать, только держись,

- Вот это так-так! Ай да наш, ай да Андрей Иваныч! - закричал Нечеса одобрительно, - я говорил, брат, пей, я говорил. Ай да наш!



1913 Страница 14 из 14 Следующая страница