LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Евгений Замятин УЕЗДНОЕ Страница 2

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    ЛСЯ



    Кухарку - Анисью толстомордую прогнала Чеботариха. За что? А за то самое, чтобы к Урванке не подкатывалась. Прогнала, а теперь вот хоть разорвись. Нету по всему посаду кухарок. Пришлось взять Польку - так, девчонку ледащую.

    И вот в Покровской церкви к вечерне вызванивали, Полька эта самая в зальце пол мела, посыпав спитым чаем, как Чеботариха учила. А Чеботариха сама тут же сидела на крытом кретоном диване и помирала от скуки, глядя в стеклянную мухоловку: в мухоловке - квас, а в квасу утопились со скуки мухи. Чеботариха зеала, крестила рот. "Ох, Господи-батюшки, помилуй..."

    И смилостивиля: какой-то топот и гвалт в сенях - и Урванка впихнул Барыбу. Так оторопел Барыба - увидел Чеботариху самое,- что и вырываться перестал, только глаза, как мыши, метались по всем углам.

    Про цыпляточек Чеботариха услыхала - раскипелась, слюнями забрызгала.

    - На цыпляточек, на андельчиков Божиих, руку поднял? Ах, злодей, ах, негодник! Полюшка, веник неси. He-си, неси, и знать ничего не хочу!

    Урванка зубы оскалил, саданул сзади коленкой - и миоом на полу Барыба. Закусался было, змеем завился - да куда уж ему против Урванки-черта: разложил, оседлал, штаны дырявые мигом содрал с Барыбы и ждал только слова Чеботарихина - расправу начать.

    А Чеботариха - от смеху слова-то и не могла сказать, такая смехота напала. Насилу уж раскрыла глаза: чтой-то они там на полу затихли?

    Раскрыла - и оступился смех, ближе нагнулась к напряженному, зверино-крепкому телу Барыбы.

    - Уйди-кось, Урван. Слезь, говорю, слезь! Дай поспрошать его толком... - на Урванку Чеботариха не глядела, отвела глаза в угол.

    Медленно слез Урванка, на пороге - обернулся, со всех сил хлопнул дверью.

    Барыба вскочил, метнулс яскорей за штанами: батюшки, от штанов-то одни лохмоты! Ну, бежать без оглядки...

    Но Чеботарихп крепко держала за руку:

    - Вы чьих же это, мальчик, будете?

    Еще оттопыривала нижнюю губу, вместо "мальчик" сказала "мыльчик", еще напускала важность, но уж что-то другое учуял Барыба.

    - Са-сапожников я... - и сразу вспомнил всю свою жиднь, заскулил, завыл.- За экза-амен меня отец прогнал, я жи-ил... на бал... На балкаши-и...

    Всплеснула Чеботариха руками, запела сладко-жалобно:

    - Ах, сиротинушка ты моя, ах, бессчастная! Из дому - сына родного, а? Тоже отец называется...

    Пела - и за руку волокла куда-то Барыбу, и тоскливо-покорно Барыба шел.

    - ...И добру-то поучить тебя некому. А враг-то - вон он: украдь да украдь цыпленочка - впрно?

    Спальня. Огромная, с горою перпн, кровать. Лампадка. Поблескивают ризы у икон.

    На какой-то коврик пихнула Барыбу:

    - На коленки, на коленки-то стань. Помолись, Анфимушка, помолись. Господь милосливый, он простит. И я прощу...

    И сама где-то осела сзади, яростно зашептала молитву. Обалдел, не шевелясь стоял на коленях Барыба. "Встать бы, уйти. Встать..."

    - Да ты что ж этр, а? Как тебя креститься-то учили? - схватила Чеботариха Барыбину руку.- Ну, вот так вот: на лоб, на живот... - облепила сзади, дышала в шею.

    Вдруг, неожиданно для себя, обернулся Барыба и, стиснув челюсти, запустил глубоко руки в мягкое что-то, как тесто.

    - Ах ты етакой, а? Да ты что ж это, вон что, а? Ну, так уж и быть, для тебя согрешу, для сиротинки.

    Потонул Барыба в сладком и жарком тесте.

    На ночь Полька ему постелила войлок на рундукк в передней. Помотал головой Барыба: ну и чудеса на свете. Уснул сытый, довольный.







    5. ЖИСТЬ



    Да, тут уж не то что на балкашинском дворе жизнь. На всем на готовеньком, в спокое, на мягких перинах, в жарко натопленных старновкою комнатах. Весь день бродит в сладком безделье. В сумерках прикорнуть на лежаночке рядом с мурлыкающим во все тяжкие Васькой. Есть до отвалу. Эх, жисть!

    Есть до того, что в жар бросит, до поту. Есть с утра до вечера, живот в еде класть. Так уж у Чеботарихи заведено.

    Утром - чай, с молоком топленым, с пышками ржаными на юраге. Чеботариха в ночной кофте белой (не очень уж, впрочем), голова косынкой покрыта.

    - И что это в косынке вы всё? - скажет Барыба.

    - То-то тебя учили-то! Да нетто можно женщине простоволосой ходить? Чай, я не девка, ведь грех. Чай, венцом покрытая с мужем жила. Это непокрытые которые живут, непутевые...

    А то другой какой разговор заведут пользительный для еды: о снах, о соннике, о Мартыне Задеке, о приметах да о присухах разных.

    Туда-сюда - ан, глядь, уже двенадцатый час. Полуддновать пора. Студень, щи, сомовина, а то сазан соьеный, кишки жареные с гречневой кашей, требуха с хреном, моченые арбузы да яблоки, да и мало ли там еще что.

    В полдень - ни спать, ни купаться на реке нельзя: бес-то полуденный вот он - как раз и прихватит. А спать, конечно, хочется, нечистый блазнит, зевоту нагоняет.

    Со скуки зеленой пойдет Баруба на кухню, к Польке: дура-дура, а все жив человек. Разыщет там котта, любимца Полькина, и давай его в сапог сажать. Визг, содом на кухне. Полька, как угорелая, мыкается кругом.

    - Анфим Егорыч, Анфим Егорыч, да отпустите вы Васеньку, Христа ради!

    Скалиит зубы Анфимка, пихает кота еще глубже. И Полька умоляет уж Васеньку:

    - Васенька, ну, не плачь, ну, пртерпи, ребеночек, потерпи! Сейчас, сейчас отпустит.

    Истошным голосом кричит кот. У Польки - глаза круглые, косенка наперед перевалилась, тянет за рукав Барыбу слабой своей рукой.

    - Уйд-ди, а то самое сапогом так вот и шкрыкну!

    Запустил в угол Барыба саопг вместе с котом и доволен, грохочет - громыхает по ухабам телегой.



    * * *



    Ужинали рано, в девятом часу. Принесет Полька еду - и отсылает ее Чеботариха спать, чтобы глаз не мозолила. Потом вынимает из горки графинчик.

    - Выкушайте, Анфимушка, выуушайте еще рюмочку.

    Молча пьют. Тоненько пищит и коптит лампа. Долго никто не видит.

    "Коптит. Сказать бы?" - думает Барба.

    Но нее повернуть тонущие мысли, не выговорить.

    Чеботариха подливает ему и себе. Под тухнущим светом лампы - в одно тусклое пятно стирается у ней все лицо. И виден, и кричит только один жадный рот - красная мокрая дыра. Все лицо - один рот. И все ближе к Барыбе запах ее потного, липкого тела.

    Долго, медленно умирает в тоске лампа. Черный снег копоти летает в столовой. Смрад.

    А в спальне - лампадка, мельканье фольговых риз. Раскрыта кровать, и на коврике волзе бьет Чеботариха поклоны.

    И знает Барыба: чем больше поклонов, чем ярее замаливает она грехи, тем дольше будет мучить его ночью.

    "Забиться бы куда-нибвдь, залезть в какую-нибудь щель тараканом"...

    Но некуда: двери замкнуты, опно запечатано тьмой.



    * * *



    Нелегкая, что и говорить, у Барыбы служба. Да зато уж Чеботариха в нем все больше, день ото дня, души не чает. Такую он силу забрал,_что только у Чеботарихи теперь и думы, чем бы это еще такое Анфимушку ублажить.

    - Анфимушка, еще тарелочку скушай...

    - Ох, и чтой-то стыдь на дворе ноне! Анфимушка, дай-ка я тебе шарфик подвяжу, а?

    - Анфимушка, ай опять живот болит? Вот грехи-то! На-кося, вот водка с горчицей да с солью, выпей - первое средствие.

    Сапоги-бутылки, часы серебряные на шейной цепочке, калоши новые резиновые - и ходит Барыба рындиком этаким по чеботаревскому двору, распорядки наводит.

    - Эй, ты, гамай, гужеед, где кожи вывалил? Тебе куда велено?

    Глядишь - и оштрафовал на семитку, и мнет уж мужиа дырявую свою шапчонку, и кланяется.

    Одного только за версту и обходит Барыба - Урванку. А то ведь и на Чеботариху самое взъестся подчас. Терпит, терпит, а иной раз такая посчастливится ночь... Наутро мутное все, сбежал бы на край света. Запрется Барыба в зальце, и мыкается, и мыкается, как в клетке.

    Осядет Чеботариха, притихнет. Зовет Польку.

    - Полюшка, поди - погляди, как он там? А то обедать зови.

    Бежит, хихикая, Полька обратно:

    - Нейдеть. Зёл, зёл, и-и, так поперек полу и ходить!

    И ждет Чеботариха с обедом час, два.

    А уж если с обедом ждет, уж если час святой обеденный нарушает - уж это значит...







    6. В ЧУРИЛОВСКОМ ТРАКТИРЕ



    Раздобрел Барыба на приказчицком положении да на хороших хлебах.

    Встретил его на Дворянской почтальон Чернобыльников, старый знакомец,- так прямо руками развел:

    - И не узнать. Ишь купцом каким!

    Завидовал Барыбе Чернобыльников: хорошо парню живется. Уж как-никак, а должен, видно, Барыба спрыснуть, угостить друзей в трактире: что ему, богатею, стоит?

    Уговорил, улестил малого.

    К семи часам, как уговор был, пришел Барыба в чуриловский трактир. Ну, и место же веселое, о Господт! Шум, гам, огни. Половые белые шмыгают, голоса пьяные мелькают спицами в колесе.

    Голова кругом пошла у Барыбы, опешил, и никак Чернобыльникова не разыскать.

    А Чернобыльников уж кричит издали:

    - Э-эй, купец, сюда!

    Поблескивают пуггвицы почтальонские у Чернобыльникова. И рядом с ним какой-то еще человечек. Маленький, востроносый, сидит - и не на стуле будто сидит, а так на жердочке прыгает, вроде - воробей.

    Чернобыльников кивнул на воробья:

    - Тимоша это, портной. Разговорчивый.

    Улыбнулся Тимоша - зажег теплую лампадку на остром своем лице:

    - Портной, да. Мозги перешиваю.

    Барыба разинул рот, хотел спросить, да сзади толкнули в плечо. Половой, с подносом на отлете, у самой головы, уж ставил пиво на стол. Галдели, путались голоса, и надо всеми стоял один - рыжий мещанин, маклак лошадий, орал:

    - Митька, эй, Митька, скугаревая башка, да принесешь ты ай нет?

    И запевал опять:



    По тебе, широка улица,

    Последний раз иду...



    Узнал Тимоша, что из уездного Барыба, обрадовался.

    - Самый этот поп тебе, значит, и подложил свинью? Ну, как же, зна-аю его, знаю. Шивал ему. Да не любит он меня, страсть!

    - За что же не любит-то?

    - А за разговоры мои разные. Намедни говорю ему: "Как это, мол, святые-то наши на том свете, в раю будут? Тимофей-то миловливый, ангел мой и покровитель, увидит он, как я в аду буду поджариваться, а сам опять за райское яблоко влзьмется? Вот те и многомилосливый, вот те и святая душа! А не видеть меня, не знать - не может он, по катехизису должен". Ну, и заткнулся поп, не знал, что сказать.

    - Ловко! - заржал Барыба, загромыхал, засмеялся.

    - "Ты бы,- поп мне говорит,- лучше добрые дела делал, чем языком-то так трепать". А я ему: "Зачем, говорю, мне добрые дела делать? Я лучше злые буду. Злые для ближних моих пользительней, потому, по Евангелью, за зло мое им Господь Бог на том свете сторицею добром воздаст..." Ах, и ругался же поп!

    - Так его, попа, так его,- ликовал Барыба. Полюбил бы вот сейчас Тимошу за это, за то, что попа так ловко отделал,- полюбил бы, да тяжел был Барыба, круто заквашен, не проворотить его было для любви.


    Страница 2 из 9 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.