За столиком, где сидел рыжий мещанин, зазвенели стаканы. Страшный, рыжими волосами обросший кулак драбазнул по столу. Мещанин вопил:
- А ну, скажи? А ну, еще раз скажи? А ну-ка, а ну?
Повскакали соседи, сгрудились, повытянули шеи: ох, любят у нас скандалы, медом их не корми!
Какой-то длинношеий верзила вывернулся из свалки, подошел к столику, здоровался с Чернобыльниковым. Под мышкой держал фуражку с кокардой.
- Удивительно... И уж сейчас все лезут, как бараны,- сказал он гусиным тонким голосом и выпятил презрительно губы.
Сел. На Тимошу с Барыбой - ноль внимания. Говорил с Чернобыльниковым: почтальон - все-таки вроде чиновник.
Тимоша, не обинуясь, вслух объяснил Барыбе:
- Казначейский зять он. Женил его казначей на последней своей, на засиделой, и местишко ему устроил, в казначействе писцом - ну, он и пыжится.
Казначейский зять будто не слцшал и еще громче говорил Чернобыльникову:
- И вот после ревизии представили его к губернскому секретарю...
Чернобыльников почтительно протянул:
- К губе-е-рнскому?
Тимоше невтерпеж стало - влез в разговор.
- Почтальон, Чернобыльников, а помнишь, как его намедни исправник-то из дворянской... энтим самым местом выпихнул?
- Просил бы... Пок-корнейше просил бы! - сказал казначейский зять свирепо.
А Тимоша досказывал:
- "...Ан не пойдешь!" - "Ан пойду!" Ну, слово за слово,- об заклад.-Влез он в дворянскую. А на бильярде-то как раз казначей с исправником игра.л Наш франтик - к тестю: на ухо пошептал, будто за каким-то делом пришел. Да там и остался стоять. А исправник - начал кием нацеливаться, все пятился, пятился, да невзначай будто так его и выпихнул, энтим самым местом. Ох, Господи, вот смеху-то было!
Надрывались со смеху Барыба с Чернобыльниковым.
Казначейский зять встал и ушел не глядя.
- Ну, еще помиримся,- сказал Тимоша.- И ничего ведь малый был. А теперь - на лбу кокарда, а во лбу - барда.
7. АПЕЛЬСИННОЕ ДЕРЕВО
У Польки, у дуры босоногой, на кухне только одно окошечко и есть, да и на том стекло зацвело, от старости заразноцветилось. А на окне у Польки - баночка.
Посадила - давно уж, с полгода будет - в баночку эту Полька апельсинное зерно. А теперь, гляди, уж и целое деревцо выросло: раз, два, три, четыре листочка, малюсеньких, глянцевых.
Помыкается на кухне, погремит Полька горшками - да и опять подойдет к деревцу, листочки понюхает.
- Чудно. Было зерно, а вот...
Берегла-холила. Кто-то сказал, что, мол, хорошо это для росту - стала дервецо поливать супом, коли остался от обеда.
Раз Барыба из трактира вернулся поздно, встал утром здючий-презлючий, чаю глонул - и сейчас в кухню, душу отвести. Звала его теперь Полька не иначе как барином: очень лестно.
Полька как раз у окна своего возилась, около деревца любезного.
- Где кот?
Полька, не обертываясь, копошилась. Робея, отвечала:
- Они, барин, ушли. Да где-нибудь на дворе, наверно, где ж еще?
- Ты это что там стряпаешь?
Притихла, сробела, молчала. Блюдце с супом в руке.
- Су-упом? Траву поливаешь? Для этого тебе суп даден, дуреха ты этакая? Сейчас подай сюда!
- Ды-к, это пельсин, барин...
Полька затрепыхалась от страха: ох, и что теперь будет?
- Я те покажу пельсин! Супом поливать, дура, а?
Барыба схватил баночку с апельсином. Полька заревела. Да что тут долго с ней, дурой, вожжаться? Выхватил с корнем деревцо да за окно, а баночку поставил на место. Очень даже просто.
Полька ревела в голос, грязные полосы нследились от слез на лице, причитала по-бабьи:
- Пельсин мой, ды-ы батюшка, да как же я без тебя буду-у...
Барыба весело поддал ей сзади пару, и она выкатилась из двери, по двору - да прямо в погреб.
Разгрыз какой-то камень, вот тут, с Полькой, с апельсином этим - и полегчало сразу. Скалил зубы Барыба, пьянел.
Увидал в окно, как Полька спустилась в погреб. Повернулся в голове медленно какой-то жернов - и заколотилось вдруг сердце.
Вышел на двор, огляделся по сторонам и юркнул в погреб. Плотно закрыл за собой дверь.
После солнца - да в темь: совсем ослеп. Шарил по сырым стенам, спотыкался:
- Полька, где ты? Ты там где, дура, зачихачилась? Слышно, где-то хлюпает Полька, хнычет, а где... Затхло, могильно, сыро. Щупал руками по картошкам, каддушкам, свалил деревянный кружок с крынки какой-то.
Вот она, Полька: на куче картошек сидит, размазывая слезы. Крошечная какая-то дырочка вверху - пролез один хитрый, прищуренный лучик и отрезал кусок косы у Польки с тряпичной лентой, пальцы, грязную щеку.
- Будя, будя, не реви, засохни!
Барыба легонько налегнул на нее, и она повалилась. Послушно двигалась и была вся, как тряпочная кукла. Только еще чаще захныкаьа.
Во рту пересохло, язык еле ворочался у Барыбы. Плел что-то - так, чтоб занять ее голову, отвлечь ее от того, что он делал:
- Да, ишь ты, штука какая, пельсин! А ты и реветь? Мв тебе, вместо пельсина, дай-кось, ерань купим... Ерань - она... это самое... духовитая...
Полька тряслась вся и хныкала, и в этом была своя особая сладость Барыбе.
- Так, та-ак! Реви теперь, ну, реви вовсю,- приговаривал Барыба.
* * *
Польку выпроводил. Сам остался еще, растянулся на куче картошек, отдыхая.
Вдруг заулыбался Барыба до ушей, довольный. Сказал вслух Чеботарихе:
- Что, перина старая, съела, ага?
И показал в темноте кукиш.
Вышел из погреба, зажмурился: солнце. Поглядел под сарай: там копошился, спиною к нему, Урванка.
8. ТИМОША
Сидели в трактире за чаем. Тимоша приглядывался все к Барыбе.
- Неуютный ты какой-то, погляжу я. Бивали тебя, должно быть, вот как.
- Бивали, как же,- засмеялся Барыба. Лестно даже было: бивали - а теперь вот поди-ка, сунься.
- То-то ты и вышел такой, чадушко. Души-то, совести у тебя - ровно у курицы...
И завел свое - о Боге: нет, мол, Его, а все выходит, житть надо по-Божьи; и о вере, и о книгах. Непривычно ыло Барыбе так много молотьь своим жерновом, томили Тимошины мудреные слова. Но слушал - тяжелый телегой тащился за Тимошей. Кого же и слушать, как не Тимошу: голова-парень.
А Тимоша уж дошел до самого своего до главного:
- Вот, попажется иной раз - есть. А опять повернешь, прикинешь - и опять ничего нет. Ничего: ни Бога, ни земли, ни воды - одна зыбь поднебесная. Одна видимость только.
Тимоша повертел по-воробьиному головкой, теснило что-то.
- Одна видимость. Дойти-то до этого, что-о! Нет, а вот с одним ничем-то этим с глазу на глаз пожить, воздухом-то попитаться. Вот тут, брат...
И увидел, что заблудился ух Барыба, отстал, спотыкнулся.
Махнул Тимоша рукой:
- Э, да что! Ни к чему тебе это, ты-то утробой живешь... У тебя Бог-то съедобны.
Вышли из трактира. Ночь июньская, нежаркая, липой пахнет, сверчки в траве заливаются. А Тимоща в ватное обряхался, ну и чудак же!
- Ты что ж это, Тимоша, кутафья кутафьей?
- А, да ну! Не спрашивал бы. Ту-бер-ку-лоз, брат. Так фершал в больнице и сказал. Простужаться - ни Боже мой.
"Ишь ты, то-то он квелый такой" - и как-то увесисто почуял вдруг Барыба тяжесть своего звериного, крепкого тела. Шел тяжко-довольный:было приятно ступать на землю, попирать землю, давить ее - так! Вот так!
У Тимоши, в комнатушке с драными обоями, сидели за некрашеным столом трое ребят, веснушчатых, востроносых.
- Мать где? - крикнул Тимоша.- Опять нету?
- К земскому ушла, приходили,- робко сказала девочка. И стала в углу надевать полсапожки: неловко босиком-то, чужой какой-то пришел.
Тимоша насупился.
- Давай кулеш, Фенька. Да бутылку из выхода принеси.
- Мамаша не велела бутылку.
- Я те дам мамашу. Живо, живо! Садись, Барыба.
Сели за стол. Наверху пищала тоненько лампа жестяным абажуром, увешанным дохлыми мухами.
Фенька из миски стала было отливать в долбленку кулеш ребятам. Тимоша на нее крикнул:
- Это что? Отцом родным гребуете? Мать подучает все? Ну, я ее подучу, дай-ка, придет вот! Шляется...
Ребята стали хлебать из общей миски, не в охотку ,птнуро. Тимоша хихикнул криво и сказал Барыбе:
- Вот Господа Бога искушаю. В больнице говорят - она, мол, прилипчивая, чахотка-то. Ну, вот, и погляжу: прилипнет к ребятам ай нет? Поднимется у него, у Господа Бога, рука на ребят несмысленных,- поднимется ай нет?
В окно постучали чуть-чуть, робко.
Тимоша торопливо распахнул раму и пропел ядовито:
- А-а, пожаловала?
И потом Барыбе:
- Ну, брат, сбирай свои манатки. Больше тебе тут глядеть нечего. Тут дело пойдет сурьезное.
9. ИЛЬИН ДЕНЬ
Под Ильин день вечер - особенный, и благовест - свой особенный: в соборе - престол, в монастыре - престол, стряпухи во всех домах пироги к завтрему пекут, а в небе Илья-пророк громы заготавливает. И небо-то под Ильин день какое: чисто да тихо, как в избе, вымытой к празднику. Все-то спешат по своим церквам: не дай Бог к Ильину тропарю опоздать, будут весь год слезы литься, как дождь, от века положенный на Ильин день.
Ну, уж это кто-кто опоздает, да не Чеботариха только, первая она богомольница в Покровской церкви. Во-он когда, загодя еще, запряг лошадей Урванка.
Запряг, идет по двору - как раз мимо погреба. Глядь - а дверь открыта. Буркнул Урванка:
- Ишь, дьяволы, и дверь-то расхлябячили. Люди Богу молиться идут, а они - на-ка тебе. Охальники!
И посолил словечком покрепче. Хотел было дверь закрыть, да нет. Постоял, ухмыльнулся.
Пришел доложить Чеботарихе: вса, мол, готово.
- А только дозвольте вас просить через черный ход выйтиоь...- и узлом завязал Урванка улыбку на закопченном своем лице: поди-кось, раскуси, что она такое означает.
- Чтой-то мудришь ты, Урванка! - сказала Чеботариха. Однако ж поплыла, шурша шелковым, коричневым с цветочками платьем.
Спустилась, пыхтя, по ступенькам. Прошла мимо погреба.
- Дверь-то бы закрыл, догадался. Все им скажи да покажи...- Чеботариха женщина степенная, хозяйственная, а такая мимо раскрытой двери разве пройдет спокойно? Хоть и не надо, а закроет.
- А их-то как же, припереть там прикажете?
- Кого такое - их?
- Как кого? А Анфим-то Егорыч с Полькой? Чать, и им бы надо под Ильин-то день ко всенощной сходить?
- Брешешь, пыдлец ты этакой! Ни в жисть не поверю, чтоб Анфимка с ней...
- Да вот разрази меня Илья завтра громом, коли ежели я вру.
- А ну, перекрестись?
Урванка перекрестился. Стало быть - правда.
Побелесела Чеботариха и затряслась, словно опара, взбухшая до самых краев дежи. Урванка подумал: "Ну, завоет". Нет, вспомнила, видно, что на ней шелковое платье. Выпятила важно губу и сказала, будто ничего такого
Страница 3 из 9
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
