LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Евгений Замятин УЕЗДНОЕ Страница 4

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    и не было:

    - Урван, дверку-то закройте. Пора нам, пора в церкву.

    - Слушаю, матушка.

    Щелкнул засовом, отвязал лошадей, запылила по дороге знаменитая линеййка Чеботарихина.





    * * *



    Чеботариха стояла, как всегда, впереди, у правого клироса. Сложила на животе руки и уперлась глазами в одну точку, на правом дьяконовом сапоге. К сапогу прилипла какая-то бумажка, дьякон стоял перед Чеботарихой на амвоне, и бумажка не давала покоя.

    - "Недугующих и страждущих"... И меня, стало быть, страждущую. Ах ты, Господи, ну, и подлец же Анфимка!

    Кланялась в землю, а бумажка на сапоге - вот она, так и мельтешится перед глазами.

    Ушел дьякон - еще того хуже: нейдет из головы Анфимка проклятый. А она-то его холила, а?

    Только во время "Хвалите" Чеботариха и развлеклась немного, о Барыбе чуть позабыла. Нет, каково: дьяконова-то Ольгуня, образованная-то, столбом стоит! Вот оно, образование-то, все чтоб по-своему, не как все. Не-ет, надо дьякону про это напеть...

    Сторож в отставном солдатском мундире тушил в церкви свечи. Дьякон вынес Чеботарихе на тарелочке хлебец: прихожанка она была примерная, богобоязненная, хорошо платила .

    Чеботариха притянула его за рукав и долго про Ольгуню шептала на ухо и качала головой.



    * * *



    Урванка налегнул, отодвинул засов. Выскочил Барыба как ошпаренный.

    - Чай кушать пожалуйте,- сказал, ухмыляясь, Урванка.

    "Неужто не сказал?" - подумал Барыба.

    Чванная, в шелковом, лубом стоящем, платье сидела Чеботариха, ломала на кусочки поднесенный дьяконом хлебец и глотала, как пилюли, очень громко: кто же святой хлеб жует?

    "Ну, уж говорила скорейб ы",- ждал Барыба, сердце трепыхалось и ныло.

    - К чаю-то, может, молочка топленого велеть принести? - поглядела Чеботариха ка кбудто и ласково. "Измывается либо? А может, и впрямь - не знает?"

    - Да где ее, Польку-то, теперь сыщешь? Кургузить начинает, вешала-девчонка. Вы бы, Анфимушка, приглядели за ней.

    Так вот, просто, будто бы и ничего, говорила себе Чеботариха, глотала хлебец по кусочкам, сметала со стола взятые крошки и ссыпала в рот.

    "А ведь не знает, как Бог свят",- вдруг Барыба уверился. Развеселился, улыбался четырехугольной своей улыбкой, ржал - рассказывал, как дуреха эта Полька супом поливала пельсинное дерево.

    Солнце садилось медное, ярое: задаст Илья завтра грозу. Алели белые чашки, тарелки на столе.. Важная, молчаливая сидела Чеботариха и не усмехнулась ни един раз.



    * * *



    Весело отбивал Барыба поклоны в спальне, рядом с Чеботарихой, и благодарил неведомых каких-то угодников: миновало, пронесло, не сказал Урванка!

    Загасла лампадка. Ночь душная, тяжкая под Ильин день. В темноте спальни - жадный, зияющий, пьющий рот - и частое дыхание загнанного зверя.

    У Барыбы перестало биться сердце, заерзали перед глазами зеленые круги, слиплись на лбу волосы.

    - Да ты что, али рехнулась? - сказал он, выпутываясь из ее тела.

    Но она облепила, как паук.

    - Не-ет, миленький, не-ет, дружок! Не уйддешь, нет!

    И томила его невидными и непонятными в темноте, злыми ласками - и сама всхлипывала: замочила слезами все лицо у Барыбы.



    * * *



    До утра. Сквожь каменный сон услышал Барыба колокол - к Ильинской обедне. Во сне услышал какое-ио пение и ворочал окаменевшие мысли, силился сообразить.

    Но проснулся только, когда кончили петь. Вскочил сразу как встрепанный. "Да ведь это попы молебе нв зале отпели!"

    Оделся, глаза слипались, голова чужая.

    Попы уже ушли. Чеботариха одна сидела в зальце, на кретоновом диване. Была опять в шелковом, лубом стоящем, платье и в кружевной парадной наколке.

    - Проспали молебен-то Ильинской, а? Анфим Егорыч?

    Может, оттого, что и правда - проспал и было уже около полудня, а может, оттого, что пахло в зальце ладаном - стало Барыбе неловко как-то, не по себе.

    - Садитесь, нАфим Егорыч, садитесь, побеседуем.

    Помолчала. Пттом закрыла глаза и лицо сделала, будто и не лицо, а так - пирог сдобный. Голову набок - и сладким голосом:

    - Так-то вот, грехи наши тяжкие. И не замолить их. А на том свете - Он-то, батюшка, все припомнит, Он, батюшка, в геенне серной дурь-то всю-ю выкурит. Барыба молчал. "И куда это она гнет?" Вдруг Чеботариха распялила вовсю глаза и, брызгая слюной, закричала:

    - Да ты что же, пыдлец ты етакой, молчишь, как воды в рот набрал? Ай, думаешь, я про шашни твои Полькой ничего не знаю? Девчонку спортить, пыдлец ты етакой развратной,- нипочем тебе?

    Ошарашенный, Барыба, молча, ворочал челюстями и думал: "А ведь вчера поросенка-то зарезали - это, поди, нынче к обеду".

    Чеботариха совсем раскипелась от молчания Барыбина. Затопала, сидя, ногами.

    - Вон, вон из мово дому! Змей подколодный! Я его на груде отогрела, паршивца, а он - на-кося! На Польку - это меня-то, а?

    Не понимая, не в силах повернуть чем-то налитых мыслей, сидел Барыба, как урытый, молча. Глядел на Чеботариху. "Ишь, как брыжжет-то, брыжжет-то, а?"

    Опомнился, когда в зальцу вошел Урванка и сказал ему с улыбкой, с веселой:

    - Ну, нечего, брат, нечего. Проваливай-ка. Твово тут, брат, ничего нету.

    И сзади нахлобучил Барыбе картуз.



    * * *



    Перед Ильинскою грозою пекло солннце. Ждали - воробьи, деревья, камни. Засохли, томились.

    Барыба, очумелый, шатался по городу, присаживался на всех лавочках по Дворянской.

    - Что ж теперь дальше-то, а? Что ж теперь? Куда?

    Мотал головой и все никак не мог этого стряхнуть: балкашинский двор, ясли, собаки голодные дерутся из-за кости...

    Бродил потом по каким-то задним улицам, по мураве зеленой. Проезжал мимо водовоз, у одного колеса соскочила, позванивала шина. Почуял Барыба, что и правда пить-то ведь хочется. Попросил, напился.

    А с севера, от монастыря, насела уж туча, разломила небо на две половинки: голубую, веселую, и синюю, страшную. Синяя все росла, пухла.

    Как-то себя не помня, очутился Барыба под навесом, у чуриловского трактира в подъезде. Лил дождь; сбились в подъезде какие-то бабы, задрав на голову подолы; громыхал Илья. Эх, все равно - валяй, греми, лей!

    Само собой как-то вышло, что пошел Барыба ночевать к Тимоше. А Тимоша даже и не удивился нисколечко, как будто каждый день к нему Барыба ночевать ходил.







    10. СУМЕРКИ В КЕЛЬЕ



    Летом в четыре часа - самое глухое по нашим мрстам время. Никто из хороших людей на улицу и носу не высунет: жарынь - несусветная. Ставни все позакрыты, с полной утробой сладко спится после обеда. Одни вихорьки, серенькие, полуденными бесами приплясывают по пустым улицам. К калитке какой-нибудь подойдет почталоон,, стучит, стучит. Да уж нет, не прогневайся: не откроют.

    Непристанный, шатущий, бредет в эту пору Барыба. Как будто и сам не знает - куда. А ноги несут - в монастырь. Да и куда же еще? От Тимоши - к Евсею в монастырь, от Евсея - к Тимоше.

    Стена зубчатая, позаросшая мохом. Будочка, вроде собачьей, у обитых железом ворот. А из будочки выходит, кривляясь, с кружкой Арсентьюшка, блаженненький - виттопляска с ним - вратарь, даяния собирает, неотвязный.

    - Ишь, пристал, наяный!

    Положил ему Барыба семитку и пошел по белым накаленным плитам, мимо могил именитых горожан за позолоченными решетками. Любили именитые тут хорониться: всякому лестно в монастыре лежать, и чтоб денно и нощно о нем ангельские чины молились.

    Постучал Барыба в Евсееву келью. Никто не ответил. Он открыл дверь.

    За столом без подрясников, в одних белых штанах и рубахах, сидели двое: Евсей и Иннокентий.

    Евсей зашипел на Барыбу свирепо: ш-ш-ш! И опять уставился, не мигая, наливной, стеклянноглазый - в стакан свой с чаем. А Иннокентий, губошлепый, баба с усами - замер над своим стаканом.

    Барыба у притолоки остановился, глядел, глядел: да что они, ополоуаели, что ли?

    У другой притолоки стоял Савка-послушник: масляные, прямые палки-волосы, красные, рачьи ручищи.

    Савка почтительно фыркнул в сторону:

    - Ф-фы! Дак, к отцу Евсею-то в стакан муха того и гляди сядет. Ай не видите, что ли?

    Ничего не понимая, лупил Барыба глаза.

    - Дак, как же? Это у них теперича самая разлюбезная игра. Пятак, там, гривенник поставят - и ждут, и ждут. К которому батюшке первому муха в стака нпопадет - тот, стало быть, и выиграл.

    Савке охота побалакать с мирским. Говорит, все время закрывая из почтения рот огромной красноф ручищей:

    - Гляньте-кось, гляньте-кось, отец Евсей-то.

    Евсей - сизый, наливной, наклонился к сиакану, щерился рот у него все шире - и вдруг грохнул, хлопнул себя по коленке рукой:

    - Е-эсть! Вот она, голубушка! Мой пятак! - и пальцем выловил муху из стакана.- Ну, малый, чуть не подкузьмил меня. Спугнул ведь было мушку-то матушку.

    Он подошел к Барыбе поближе, уставился стеклянными своими глазами, забубкуал:

    -А мы, малый, и видеть тебя не чаяли. Слышали, совсем бландахрыстом стал. Думали, до смерти баба тебя заездит. Ведь Чеботариха-то, она баба - я-те дам, жадёна!

    Усадил чай пить Барыбу, сам допивал стакан, из которого выловил мушку-матушку. Да какая же без зеленого вина встреча? - выставил Евсей и косушку на стол.

    Савка подал второй самовар. На столе - медяки, Псалтырь, крендели, рюмки с отколотыми ножками.

    Иннокентий что-то расстроился после водки, глазки у него слипались, то и дело клал голову на стол, подперев кулачком. Жалобно вдруг запел "Свете тихий". Евсей и Савка подтянули. Савка пел басом, откашливаясь в сторону и прикрывая красной ручищей рот. Барыба подумал: "Эх, все равно!" - и тозе горестно стал подвывать.

    Вдруг Евсей оборвал и заорал:

    - Сто-ой! Стой - тебе говорю!

    А Савка все еще тянул. Евсей кинулся к нему, схватил за глотку и притиснул к спинкк стула, полоумный, дикарь. Задушит.

    Иннокентий встал, согбенный, старушечьими шажакми подошел сзади к Евсею и пощекотал ему подмышки.

    Евсей захохотал, забулькал, замахал руками, как пьяная мельница, отпустил Савку. Потом сел на пол и затянул:



    На-а горе сидит калека,

    У-бил чем-то человека...



    Все, молча, усердно подтягивали, как раньше - "Свете тихий".

    Смерклось, слилось, закачалось все в пьяной келье. Огня не зажигали. Иннокентий ныл и приставал ко всем, шамкая - старушонка с усами и седой бородой. Попритчилось вот ему, что поперхнулся он чем-то. Застряло вот в глотке, да и только. Колупал-колупал пальцем: не помогает:

    - Ну-ка, попробуй ты, Савушка, миленочек, пальчиком? Может, и ощутишь что.

    Савушка лез, вытирал потом палец о полу подрясника.

    - Ничего, ваше преподобие, нету. Так это, пьяный бес блазнит.

    Евсей припорнул на кровати и долго лежал так, ни слуху ни духу. Потом вскочил вдруг, лохамми своими затряс.

    - По мне, ребятки, в Стрельцы бы, этта, тепе
    Страница 4 из 9 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.