вник.
- ...у брата, то есть. Брат в Москве приставом, четыре тыщи в год, без доходов. Пауза. Исправник тонул.
- Кстати: я вот, знаете, изобрел из голубиного...- начал - и сейчас же осекся Иван Макарыч, поймав грозный исправничихин взгляд.
- Лучше уж, батюшка, ты - Родивон Родивоныч, князю расскажи, как получил письмо-то собственноручное.
Родивон Родивоныч - хозяйке поклонился придворно.
- Да, собственно, не стоит... Был я на выставке нижегородской. Как человек культурный... Проезд ведь от нас - два рубли двадцать. Хожу, значит, все очень прекрасно, одним словом, ком са1. Вдруг - генерал. Косу взяли поглядеть - и по пальчику: чик. Ну, значит, кровь. А я - человек в дороге запасливый, ваше си-яссь... Вынул из кармана: не угодно ли, генерал, коллодию? А генерал-то был не простой, а можно сказать - вы-со-кая особа! Да вот, ваше сияссь, письмо-то оказалось при мне слу... случайно...
Прищуренно князь читал... Глядела на него Глафира - никак понять не могла: да что же, да что же в эоом лице знакомое - да нет, не знакомое даже, а вот такое...
С восьми часов вечера начался съезд: везли дочерей - танцевать с князем-почтмейстером. Какой-то поупганой зверушкой шмыгнул в уголок отец Петр, протопоп: мохнатенький,м аленький, как домовой. За отцом, в шелковом черном, гордо прошла Варвара-протопоповна. Торчали черно-синие космы: прибирать волос не умела - глядела Варвара ведьмой. Обнявшись, загуляли по залу восемь штук Родивон-Родивонычевых. Сел за рояль дворянин Иван Павлыч - все в той же верблюжьей рыжей поддевке. Заиграл - и зацвела, завертелась вся зала.
Князь оди нстоял у печки, немножко боком. И на белом кафеле было так четко лицо, коварное, без подбородка, нос с чуть заметной горбинкой...
________________
1 От фр. comme cа.
- Горбоносый! - чуть не крикнула вслух Глафира. Бросилась к князю. Тяжело дыша, крепко стиснула Князеву руку - будто после долгой разлуки встиетились наконеы.
Глафира танцевала с князем, блаженно закрыла глаза. На стульях у стен девья орава - завидущая - шелестела, шептала. Ласково-зло улыбалась Варвара-протопоповна.
- Князь,- наскакивал Родивон Родивоныч, как кочет,- с вами хотят быть знакомы... мои, вот... восемь,- конфузливо кончал он, очень стеснялся восьми: человек он почти что придворный, и вдруг - восемь!
Падал князь, огорошенный градом девьих имен, и к одной - счастливице - наклонялся:
- Угодно вам вальс?
Танцуя, князь наступил на хвост своей даме. Пришлось выйти из круга - как раз это случилось у рояля, и вострым своим ухом услыхал Иван Павлыч конец разговора:
- ...Одеколоны - вот это я очень уважаю. Цикламен вот, и еще... как бишь? Корило... корилоспис,- с трудом вспомнил князь.
К ужину все доподлинно было известно: что князь - рсзвратник, у него - одеколоны, и вообще - человек он темный.
- По-ми-луй-те? Гонял с девками целый вечер... что-о ж это? - с попреком качались седые букли. Зато - девицы в восторге:
- Семь одеколонов, и на всякий день - свой... Уж видать: настоящий декадент (произносится: дъкадънт).
За ужином, после свиньи-соус-пикан, исправник выпил сантуринского, посмелел и, твердо глядя князю в глаза, произнес, наконец:
- Кстати - я изобрел отменно дешевый способ производить хбеб...
Князь задумчиво поглядел на Ивана Макарыча.
- Но чио все изобретения для народов, покуда не будет у них общего языка?
Сказано это было раздельно и твердо. Все разинули рты: языка-а? Ка-ак? И окончательно утвердилась таинственность князя.
За ужином рядом с Глафирой - сидела Варвара. Обнимала Глафиру за талию, ласково-злыми глазами глядела, медовые речи вела.
А когда у себя в светелке Глафира стала раздеваться на ночь - на кисейном платье увидала сзади дыру: выхвачен ножницами изрядный косяк. Сразу смекнула Глайира кто. Сердце зашлось от злости на Варвару. Может, оттого и заснуть никак не мргла.
Встала. Приложила к стеклу к холодному лоб. Напротив, чепез площадь, в агарковских номерах, в окнп теплел огонек. Схватила бинокль, прильнула - и вся заколыхалась под тонким мадаполамом, как рожь от ветра: у стола, раздетый, сидел князь, писал. Но что же, что? Ночью, в три часа... Наверное, завтра придет из номеров половой...
Князь писал письмо в город Сапожок. В правом углу на бумаге была вытеснена коронка.
"Милая Лена. У меня от подъемных еще остался 21 ру. Не надо ли тебе? Потому что здесь - жизнь очень простая, яйца лутшие - 18 копеек, я скучаю и мне денег не надо. Кланяйся Васи, я сердца на него не имею, лишь бы ты была счаслива".
4. МОЛИТВЫ
Костя за ужином не был. Исправничиха ему сказала:
- Константин Захарыч, ты у нас свой человек... Не прогневайся уж, стульев нехватка.
На нет - нет и суда. Костя не обиделся. Жалко только было отрываться от Глафиры: нынче Глафира -в белом платье - была совсем замечательная, прямо вот... божеская. Ну, тоже и князь, еще бы на него поглядеть.
Каждое мание князя - нравилось Косте, каждое слово его ловил. А когда услышал про одеколоны его - ткт Костя уж совсем восторгнулся, закипелли стихи в голове.
Пришел Костя домой - певым делом к укладке, вынул тетрадь - и сразу, с присеста, напечатлел:
Наш новый господин почместер,
Замечательный человек.
А по мне раз в десять
Умнее тут всех
И когда мне представлялся,
То мне рукопожал.
Я восхищался
И навек его уважал.
Потифорна ждала Костю с блинами. Мигом сварганила огонь в печке, первый, румяный, блин полила маслом, поставила Косте. Стал было Костя некаться: сыт уж, довольно.
- Господи-батюшка, уж теперь и лопать не хочет у матери у родной. Загордился уж, а? А не я ли тебя, поганца, и в люди-то, в чиновники вывела, а?
Не сговооить с маманей. С покорной улыбкой - Костя снова ел блины, без счету: кипели еще стихи в голове - до счету ли тут было?
А наутро - катался по полу Костя, помирал животом. На почту не пошел: куда уж. И все хуже да хуже.
К прощеному дню - Костя обрезался, совсем посинел. Потифорна на своем веку покойников без числа поглядела, глаз наметался. С базара пришла, увидала Костю такого - как взвоет. Да скорей за отцом Петоом: хоть бы христианской кончиной-то помер Коська.
Пока Потифорна ходила - Костя лежал один. Умирало сердце. В окно - бабочкой нежной билась заря. Где-то звонили, над завалящим проулком колокол плыл - печальный, как лебедь. В какую-то секунду Костя понял, что конец и что надо - нужгее жизни - увидеть Глафиру и сказать ей все.
Потифорна вернулась одна, отца Петра не застала дома. И тотчас строгим шепотом Костя велел мамане сбегаать к исправнику и позвать Глафиру.
Пошла Потифорна, как не пойти. Пошла, хоть и кропталась, утирая слезы: нет бы за доктором или за попом, а он за вертихвосткой за этой посылает!
И когда возле себя увидел Костя ее - Глафиру, единую, божескую,- сдвинулся в нем какой-то столетний камень, и забил из-под камня из самой глуби хрустальный ключ: всего напоил, утишил, исполнил. Тихонько взял Костя Глафирину сладкую руку:
- Теперь... я должен сказать... Помираю, блинов объелся. И теперь вот... Нет, не могу я про это сказать словесно!
От жалости вся сморщившись, Глафира сказала:
- Ну, что вы, Костя, зачем? Вы ведь знаете, что я вас тоже... зачем говорить...
Костя улыбнулся ппозрачно-покорно: теперь - хорошо помереть. Туман... Туманом заволокло Глафиру, последней ушла она от Кости. Конец, тихо все, сладко - и если б только маманя не брызгала в лицо водой... Но Потифорна все брызгала: Костя открыл глаза еще раз...
Так бы, может, Костя и помер, да втесался тут отец Петр - с баклановкой со своей: баклановка у него была - ото всех болезней помога. В баклановке первое - конечно, водка, всем лекарствам мать; а в водку - красный сургуч толченый положен, да корень-калган, да перцу индейского красного же, да еще кой-чего, что берег в секрете отец Петр.
С баклановки ли с этой огневой или просто с радостив еликой - стал Костя живеть помалу. На Крестопоклонной встал с постели: еще ветром качало, зеленый, длинный - скворешня живая; Костин озябший носик - усох, стал еще меньше, еще жалостней.
Потифорна первым делом Костю поперла к отцу Петру, благодарить за баклановку.
- Ну-ну-ну, чего еще там,- замахал отец Петр на Костю.- Поговей постом - вот и все. Ну-ну, иди с Богом.
Протопоп сидел в углу - усталый, после обедни постовской; мохнатенький, темный - в угол забился. Несть числа у него в соборе говельщиков было. Кликали колокола целый день, шел тучей народ. С любострастием вспоминали все мелочи куриных грехов; медленный, мешкотный шепот в уши лез без конца.
Уходил протопоп из собора - будто медом обмазан и вывалян весь в пуху: мешает, пристало по всему телу. Одно только спасенье было: придя домой - выпить рюмку баклановки.
Перво-наперво после той рюмки - пойдет тончайший туманец в глазах, и все денное, налипшее, гинет. Тихо - не спугнуть бы - пригнувшись, сидит отец Петр. А протрет глаза - и уж ясно видит, настояще, яснее в сто крат, чем днем.
Тотчас за окном - веселая козья морда кивает:
- Здравствуй.
- Ну, здрсвствуй, ишь ты нынче какой!
В таком виде - любит их отец Петр. Вот если они принимают человечий зрак - нашей одежи не любят они, больше все голяшом - ну, тогда уж...
Приятную беседу с козьей мордой ведет отец Петр, пока не заслышит: Варвара идет. Тот - дирака, конечно: в одноножк, в прискочку, как малые ребята бегают. И видно отцу Петру: тряско подскакивает левое его плечо на бегу.
А голова у протопопа работает ясно-преясно:
- Не от рюмки же это, всякому видно: дело не в рюмке.
Когда подходила Варвара - глаз не открывая спрашивал протопоп:
- Это ты, Собачея? - и явственно видел у Варвары зубы - злые, собачьи, черно-синюю шерсть.
- Что же мне с тобою делать? Опять ты? - кричала Собачея злая, кусала отца Петра: в руки, преимущественно, и в ляжки.
Наутро, за чаем, заплаканная - говорила:
- Какая я тебе Собачея? Ты что на меня возводишь?
Засучивал рукав отец Петр и показывал на руке:
- А это, а это - что?
И глядит - не глядит Варвара, заладила свое:
- Знать ничего не хочу, к доктору надо тебя.
- К доктору, хм... Нет, тут доктор не сведущ.
В Великий Четверг - Варвара в лотке купалась на кухне, Иван Павлыч по городу шлындал, отец Петр сидел один.
И опять - тот же самый пришел, коземордыи, и никто уже не мешал: всласть наговорился отец Петр. Очень интересные вещи рассказал коземордыи, и между пр
Страница 3 из 6
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
