очим, что у них уж начинает распространяться истинная вера и уж ог, коземордыи, по истинной вере пошел.
Так протопоп обрадовался - просто нету и слов. Вечером, на стоянии, между евангелий, все думал протопоп:
"Ну, слава Богу, истинная вера пошла и там. А то жалко их было - беда..." - радостно бил протопоп поклоны за истинную веру.
И еще одна в соборе курилась к Богу радостная молитва: Кости Едыткина. Благодарил он за все огвлом: и за то, что сподобился он таланта - стихи писать; и за чин четырнадцатого класса; и самое главное - за от, что он стоял сейчас рядом с Глафирой.
В соборе свет, свечи у всех. Протопоп вычитывает Страсти не спеша, истово. Костя в новой тужурке, сердце полно. Глаза опустив, сладко видеть Глафирину милую руку; наклеивать, как и она, метинки на свече - Евангельям счет; уколоться украдкой о теплый локоть...
От стояния несли домой четверговый огонь. Людей в теми не видать - только огоньки текут. Вот уж в заречье - свернули в проулки - загасли. Тихо.
Костя прикрывал свечу фуражкой. На росстани трех переулков взглянул на Глафиру, все забыл, забыл про свечу - и задуло ветром огонь.
Попросил огня у Глафиры. Дрожали руки, долго не мог попасть. И когда, наконец, зажег - сладко сжалось сердце у Кости: предвещаньем каким-то, навек нерушимым, было соединение их свечей. И огненному знаку так крепко поверил Костя, что, нагнувшись к Глафире, спросил:
- А когда же... свадьба?
Раздумчиво поглядела Глафира куда-то мимо Кости, ничего не сказала.
5. ВЕЛИКИЙ ЯЗЫК
Дворянин Иван Павлыч - стал у князя доверенным человеком: от Ивана Павлыча и пошел тот слух, что на Пасхе объявит князь свою тайну и всех пригласит.
- Да к чему пригласит-то?
- А вот, погодите маленько, все объяснится,- с ехидной приятностью отвечал Иван Павлыч.
Еле дождались Пасхи. День выпал на славу. С утра сусальным золотом солнце покрыло Алатырь - стал город - как престольнфй образ. Красный трезвон бренчал серебром весь день. Веселая зелегь трав расстелила сукно торжественной встречи. И напротив самых присутственных мест - топтала сукно свинья.
Князь с визитами ездил задумчив: хорошо бы и правда - в такой день святое дело начать... Но все разговелись усердо, везде на столах травнички, декокты, наливки, настойки; где уж там серьезный разговор завести?
Последняя у князя надежда была - на отца Петра: отец Петр способен - от мииа сего вознестись к возвышенному. Несомненно, способен: человека по глазам - сейчас видно.
Так рассуждал князь, подкатывая на линейке к отцу протопопу. Откуда ни возьмись - свинья. Хрюкнула зло на лошадь, лошадь - шарахнулась, ляскнул зубами князь, еле усидел. Вошел к протопопу расстроенный.
- Отец по приходу ходит,- вышла к князю Варвара. Повертела лампу в руках, но не зажгла почему-то.
Только тут князь приметил: а пожалуй, ведь поздно. За окном взошел месяц, ущербленный, тусменный, узкий. И таким увиделось небо жутко-пустым, таким замокшим навек, что схватило горло, хоть вой...
Молчать было жутко. Насильно улыбнул себя князь:
- Я, знаете, к вам на живейном ехал. А на лошадь - свинья кэ-эк хрюкнет... Свиньи у вас борзые какие!
Варвара молчала, глядела в окно на месяц.
- И све у вас какие-то заборы, пустоши, пустоши, собаки воют...
Варвара прикрыла лицо руками и странно сползла со стула на пол. Князь испуганно встал.
- Не уходите... Нет! Нет! - закричала, забплась Варвара.
Такие у ней были глаза, такая жалость заныла в князе, что не было сил уйти. Сел снова на стул.
- Вот, скоро надеюсь... Начнем общеполезную работу...- забормотал князь, отвернулся: стеснялся глядеть на Варвару, такие у ней глаза...
Показалось, что-то трется у ног - протопопов пес - как же он с двора... Глянул, а у ног на полу - Собачея-Варвара. Ласково скалила собачьи зубы, глазами молила: "Ну, если не хочешь, ты хоть ударь - хоть ударь", терлась о ноги...
Охнул князь, отпихнулся, выскочил без шамки на площадь. Припустился бежать. Да нет, тут что-то не так... Оглянулся: в Протопопоыых окнах темно. Но в одном темном - или это кажется только? - в темном мечется белое как мел лицо...
Красная Горка - свадебный день, а в Алатыре не слыхать ни свадебных буберцов, ни веселопечальных пропойных песен.
- Нет женихов, и все тут...- жалобился князю исправник, сдавая заказное письмо.
- А вы бы их... тово... поощрили властью, от Бога данной.
- Я бы рад, да не знаю, как. А то бы... вас первого поощрил,- вдруг, насмелевши, брякнул исправник.
- Чтл ж, я... я жениться не прочь,- сконфузился припертый к стене князь.
Мимоходный этот разговор, конечно, стал известен всему городу; вновь воспрянули надежды на князя. И когда в пятницу на Фоминой получены были письма от князя с приглашением собраться на почте к восьми по самонужнейшему делу, так все валом и повалили: весь именитый Алатырь собрался.
- Господа! По Евангелию...- у князя дрогнул голос,- несть ни эллин, ни иудей, ни кто там. Все - одно стадо. А что же мы, господа?
Князь строго поглядел на всех. Кто-то сокрушенно вздохнул.
- В стаде - разве по-разному блеют? А мы - кто по-каковскому, всяк по-своему. Отсюда и война, и всякая такая дрянь, а ежели бы как стадо... На одном на великом языке эсперанте весь мир - то настала бы жизнь пиекрасная и всеобщая любовь... До последнего окончания мира...
- Господа, а мы-то... Мы давно подумывали, богадельню или бы что. И вдруг - прямо то есть в самую точку...- Растроганный исправник полез целоваться к князю.
А за ним и все зашумели, затеснились к князю, умильно зарились на негл, как коты на сметану, с любострастней лобызали небритую Князеву щеку.
Оказался у князя полнехонек лист подписей. Больше всего тут было девьих имен. Но отрадно, что обнаружилась жажда знаний и во многих почтенных, немолодых уже людях: записался исправник, Родивон Родивоныч, Левин - аптекарь, отец Петр - протопоп, дворянин Иван Павлыч. Князь был донельзя доволен.
Никогда еще в Алатыре не было такого страдного лета. Бывало, румяным летним вечером всяк прохлаждался по угожеству своему. Кто подородней - в чем мать родила попивал квас в садике под яблонькой; кто поприлежней - сидел над синим омутом, выуживая склихких линей; кто посмирней пред супругой - исправника взять - на крылечке исправник чистил вишню-владимирку для варенья.
А уж нынче каюк житью прохладному. Как отзвонит в соборе восемь ачсов, тут какая погода ни будь, соловьи от натуги хоть тресни, а надо идти к князю на учебу. И только в Алатыре трое дурных - в охотку бегут учпться: Костя Едыткин, Глафира исправникова да Варвара-протопоповна.
Костя являлся на уроки неизменно первым. Ревниво стерег он свое сладкое место - рядом с Глафирой. Приносил Глафирины тетрадки, клал их от себя по правую руку, садился и долго ожидал в тихой теми.
"Глафира - супруга моей жизни, это уж нерушимо. А после ней первый человек - господин почместер, в связи его международного языка. Ежели стихи пропечатать на международном языке, так это уж будут знать во всем мире..." Хорошо - в теми помечтать!
К девяти полыхают все лампы, к девяти - многолюдна почта, больше всего барышень. Шушуканье, шелест шелковых лент, миганье тайных зеркальцев, зависть змеиная к этим бесовкам - к Глафире да к Варваре: всегда назубок все знают, так и чеканят.
- Полюбили, некстати больно, науку...
- Зна-аем мы науку эту самую, зна-аем! Родивон Родивоныч ходил печальный, жаловался:
- Жизнь-то на старости лет какие преподносит нюансы... из трех пальцев... Сиди вот с тетрадкой. А главное при моем почти что придворном звании... Не-ет, я брошу!
А бросить - с князем рассор навек, прощай все надежды. Нет уж, видно, единородных своих ради прридется терпеть.
И крерились, терпели отцы. Кряхтя, косоурясь на князя, ладили все примоститься поближе к Глафире либо к Варваре.
- Leono esta forta. La denta esta acra...- расхаживая, громогласно диктовал князь и нарочно крал окончания слов: пусть поупражняются... Счастливым светом сиял его странный, бесподбородочный лик: князь святое дело творил, князь сейчас был первосвященником. Вот еще немножао, лет десяток-другой, и наступит всеобщая любовь.
Проходя мимо Ивана Павлыча, князь приметил: "Какой у него хороший, внимательный взгляд..." Внимательным взглядом проводил Иван Павлыч князя, тотчас привстал и запустил глазенапы в тетрадку к Глафире - Глафира впереди сидит.
- Esta - эс на конце, acra - эс на конце - шептал Иван Павлыч исправнику.
- Да не слышу же, ч-черт! Громче...- кипятился исправник
Но князь уж повернулся - и вмиг все гладко и тихо, исправник - над своей тетрадкой; как урытый - сидит Иван Павлыч, с приятностью на лице...
6. ЕПАРХИЯ ЗЕЛЕНЕНЬКАЯ
В родительскую субботу - Мишка, бывший столяр, а нынче просто алахарь, бегал по городу с клейстером и кллеил афиши на фонарных столбах, на бесконечных заборах. Посреди афиши били в глаза крупные буквы:
А ТАКЖЕ
ИЗВЕСТНЫЫЕ АНГЛИЧАНКИ
СЕСТРЫ ГРЪЙ
Из губернии приехали - показывать туманные картины. Укланяли князя: отменил князь урок всемирного языка, и всем карагрдом повалили глядеть эти самые туманные картрны.
Как-то случилось - оттерли Костю в проходе, и не спопашился он занять себе местечко рядо с Глафирой: с нею сел князь, а Костя - позади. Рядом с ним оказался дворянин Иван Павлыч.
Хотел Костя загорюниться, что Глафира - не с ним, да не успел: вылезли на полотне, завертелись, зажили, залюбили полотняные люди.
...Неслышно, как кошка, красавица крадется на свиданье к маркизу. Сейчас вот, сейчас, ступит на секретную плиту, сейчас - ухнет плита, глонет красавицу подземелье.
Костя вскочил - может быть, чтобы крикнуть красавице про плиту.
Ивар Павлыч осадил Костю вниз за рукав. Но это все равно: крксавица видела, как махнул ей Костя рукой, миновала проклятое место.
...И вот - вдвоем. Долго ей смотрит в глаза - маркиз, или князь он? - и они медленно клонятся друг к другу, вот - близко, вот - волосы их смешались.
Вдруг Косте показалось, что вовсе это не на полотне, а Глафира и князь: клонятся, клонятся, прижались щекой к щеке...
Мрет сердце у Кости, протирает глаза: приглазилось только, или...
Но мигнувший миг - уже не поймать: ярко загорелись лампы, ждет новых людей полотно, Иван Павлыч смеется:
- Хи-хи, чудород-то какой наш Костя: красавицу полотняную увидал - и вскочил. Побеседовать, что ли, с нею хотел?
- Да ведь он же - поэт, поэту - все можно,- заступилась Глфаира, она стояла обок князя, очень
Страница 4 из 6
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
