LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Евгений Замятин Алатырь Страница 5

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    близко.

    "Конечно, попритчилось, приглазилось все..." - решил Костя по дороге домой. Но червячок какой-то самомалейший - не слушался слов, точил и точил...



    В ночь на Покров пошел шапками снег. Выбежал Костя утром - нет ничего: ни постылого проулка с кучами золы, ни кривобокой ихней избы. Все белое, милое, тихое - и какая-то нынче начнется новая жизнь. Не может же бытл, чтобы стало так - и чтобы все по-прежнему было?

    На Покров Костя обедал у исправника. После обеда смдели в гостиной. Дворянин Иван Павлыч - что-то пошушукался с Глафирой, взмахнул рыжей поддевкой - и подсел к Косте. Разговор повел с приятностью, тонко.

    - Вязь-то какая прекрасная, а? Прямо талант, дар Божий...- Иван Павлыч любовался вязаной салфеткой.- А-а... вы, говорят, тоже... тово... пишете? - повернулся он к Косте.

    - А вы - откуда же... откуда же вам известно? - покраснел от радости Костя.

    - Как откуда? Про вас в журналах пишут, а вы и не знаете...- и протянул Иван Павлыч Косте свежий номерок Епархиадьных Ведомостей.

    В самом конце,_после "печатать разрешается", были три неровные строчки: "Что же касается стихотворений молодого писателя Едыткина, то таковые мы считаем отнести к высшей литературе".

    Хотел что-то сказать Костя, но схватило за горло: стоял совершенно убитый счастьем. Где же Косте узнать, что напечстаны эти три строчки в типографии купца Агаркова по личной Ивана Пвлыча просьбе?

    Ночью Костя - и спал, и не спал. Глаза зкароет - и сейчас же ему видится: будто он над епархией все летает, а епархия - зелененькая и так, невеличка, вроде, сказать бы, выгона. И машут ему платочками снизу: знают все, что летает Константин Едыткин.

    Ну, теперь уж, хочешь - не хочешь, надо писать. Предварительно Костя перечел еще раз Догматическое Богословме - самую любимую свою книгу, потому что все было там непонятно, возвышенно. А потом уже засел писать серьезные сочинения в десяти главах: довольно стихами-то баловаться.

    Писал по ночам. Потифорна самосильно посвистывала носом во сне. Усачи тараканы звонко шлепались об пол. В тишине - металась, трещала свеча. В тишине - свечой негоримо-горючей Костя горел. Писал о служении женщинам; о лбюви вне пределов, вне чисел земных; о восьмом вселенском соборе, где возглашен будет сиивол новой веры: ведь Бог-то, оказывается,- женского рода... Так близко сверкали слова, кажется,- только бери, ан глядь - на бумаге-то злое, другое: уж такая мука, такая мука!

    В вечер Михайлова дня - Костя публично читал свое сочинение в гостиной у исправника. Бледный, как месяц на ущербе, покорно улыбнутый навеки, стоял - трепетала тетрадка в руках. Поглядел еще раз молитвенно на Глафиру...

    - Ну, господа, тише, тише, сейчас начинает,- суетился Иван Павлыч, как бес.

    В тишине, чуть слышно прочел Костя:

    - Заглавие: "Внутренний женский одгмат божества".

    Неслышно-взволнованно горели лампы. Чужим голосом читал Костя. Публика глядела в землю, и не понять было, нравится ей Костино сочинение или нет.

    Костя дошел до второй главы, самой лучшей и самой возвышенной: о восьмрм вселенском соборе. Голосом выше забрал, вдохновился, стал излагать проект всеобщей религиозно-супружеской жизни.

    -Тут вот и прорвало. Не стерпев, первым фыркнул исправник, за ним - подхватил Иван Павлыч, а уж там покатились и все - и всех пуще звенела Глафира.

    Проснулась исправничиха, брыкнула свой стул со страху.

    - Да что ж это, батюшкп, где загорелось-то? - смех еще пущий.

    ...Как заяц, забился Костя в запечье, в спальне исправницкой. Голову, голову-то куда-нибудь, главное, спрятать. Голову-то хоть спрятать бы!

    Старинным старушечьим сердцем одна исправничиха пожалела, одна разыскала, одна утешала Костю.

    - Да что ж это, батюшка, чего ты сбежал-то? Ты думаешь, что? Это ведь я со сна чебурахнулась вниз головой, надо мной грохотали, старухой, а ты думал, что? Экие гордецы нонче все: уж сейчас на свой счет...

    Костя поднял голоыу, Костя хватался за соломинку, глазами молил о чем-то исправничиху.

    Услыхала исправничиха, уткнула себе в колени Костину голову:

    - Иль мне уж не веришь? Я не Иван Павлыч какой-нибудь, я обманывать не стану.

    - Я ве-ерю...- захлебнулся Костя слезами.





    7. В СЕРЕБРЯНЫЕ ЛЕСА



    Вышла зима больно студеная, такой полста лет не бывало. Обманно-радостное, в радужных двух кругах, выплывало льдяное солнце. От стыди от лютой - на-полы треснул древлий алатырь-камень.

    - Ну-у, быть беде,- крушились алатырцы.

    А пока, до беды, засели покрепче в мурьях, еще пуще предались сновиденной жизни - всякий своей. Исправник изобретал; Родивон Родивоныч - выписал "Готский Альманах" и услаждался; Костя горестно вернулся к стихам; протопоп отец Петр беседовал с своим коземордым; все тем же горбоносым горела Глафира; а князь проповедовал великий язык эсперанто...

    Что-то рассохлось, разладилось дело у князя. Все чаще на почту приходили кучера - с усами в сосульках - и вручали князю записки: не могу, мол, быть на уроке по случаю внезапной болезни. Вовсе отстал Родивон Родивоныч, не стерпел - исправник отстал, поредели ряды девиц. Князь понял, что надеяться можно только на двух: на Глафиру - да еще на Варвару. Вот уж эти действительно любят великий язык: так и чеканят, так и тачают друг перед дружкой. Улыбался князь то одной, то другой.

    - От-лично, пре-красно...

    Глафира и видеть тепегь не могла Варвару. А Варвара, черносиневолосая, с ласково-злой улыбкой все лезла к Глафире, все норовила обнять. Не стерпев, однажды Глафира сказала:

    - Ты что лезешь? Думаешь, я не знаю, кто мне на масленой платье прочекрыжил? Зна-аю, голубушка, знаю!

    - А я, думаешь, не знаю, как ты себе бороду на подбрюдке стрыгешь? Ште, съела?

    С той поры - ни слова: конец. И только при встречах, как гуси, зловеще шипели...

    После уроков усталый расхажияал князь по почте. Трудно, ох как трудно! Но все-таки на один день ближе к тому празднику, к той светлой Пасхе, когда кликнут все на одном языке, запоют и обымут друг друга и кончится старая жизнь.

    На полу - окурки, крошки (ученикам полагался ситный от почтмейстера и чай), шпильки, бумажки Коязь рассеянно подымал, разглядывал. Рожи, росчерки. "Кн. Екатерина Вад.". "Катька, ты дура набитая" "А я его все-таки обожаю". Попадались часто записки отца Петра - к соседу его по урокам аптекарю Левину... "А вчерась явился он мне телешом. Это уж пакостно даже глядеть. Не ведомо ли вам какое-либо от искушений медицинское средство?"

    Но все это так, пустяки. А вот последнее время - в самом деле, какие-то странные пошли записки. Находил их князь на своем столе, под подушкой, в карманах: Бог их знает - как туда попадали. Чуть-чуть надушены были эти записки и всегда - на великом всемирном языке.

    - Mi amas tin, amas, amas - a... a... a...- amas - подряд без конца. Нарочный, изломанный почерк.

    Под великим секретом - показал князь Ивану Павлычу, Иван Павлыч кряхтел, и без лупы разглядывал и в лупу:

    - Исправникова Глафирка, голову даю на отсечение! Кому же еще по-эсперанту так ловко? А назавтра - новое князю:

    - "Милый, милый - я тебе все".

    И конец. И молчок. Расхаживал князь, счастливый

    - "Милый, будет ночь, темно и все, что велишь"...- и конец, и ни слова.

    Кто научил ее так - лукавому знать. Будто вот плясала перед князем, вся в черном. Вдруг откинула кладки - сверкнула на черном розово-нежно, И конец. И снова колышется тяжелый покров, и манит и манит без конца глядеть, не мелькнет ли еще...

    Длинным вьюжным вечером смотрел князь в узорноморозные окна потихоньку бродил меж серебряных деревьев - и все возвращался к одному: к несказанному, к мелькнувшему. Ее - никогда не называл князь: Глафира - как Иван Павлыч, а всегда говорил: она.

    Неприметно и плавно, как цветы расцветают, она медленно зрела из исправниковой Глафиры - и вот, в декабре она уже стала жить самолично, сама по себе.

    По-прежнему все записки от нее написаны были на эсперанто получи теперь князь от нее хоть слово по-русски - он счел бы это противоестственным, был бы даже оскорблен. Помалу связал ее князь с великим языком воедино

    Всякое эсперантское слово теперь вдвойне сладко кпязю ведь это - ее слова. В ее синих, глубочайших глазах - пленен весь мир И равно - всем миром владеет язык эсперанто

    "...Да что - всем миром всей вселенной. На Венере какой-нибудь, венерические тамошние жители - тоже поди, эсперанто знают. А как же? Обязательно знают"

    Так мечталось князю. Так все дальше в серебряные леса уходил князь от скучной правды. Бывшей правде, княгине, проживавшей в Сапожке у отца своего - протоиерея, князь давно уж и писать перестал. Избегал он и Глфиру видеть с глазу на глаз: может, и правда - Глафира пишет записки, но не надо это знать.



    Вечера князь просиживал дома, а за полночь - шел гулять. Ньчью удобно думать: пустые, просторные, снежные улицы, влекущие огни лампадок в окнах, бродил и бродил

    А следом за князем, темной тенью у стен крался Костя. Тенью за князем Костя следил теперь и денно, и нгщно надо узнать наверняк, что у него с Глафирой. Хоть самое, хоть самое страшное, да только бы наверно. Без наверного - совсем невтерпеж Глафире, хоть Костя и верит - как же не верить-то. Господи? - но вот Иван Павлыч говорит, что она.

    Дворянин Иван Павлыч - добрейшей души человек, но есть за ним грех: медом его не корми, только бы над кем шутку сыграть (над ним самим-то - больно много шутили)

    В запрошлом году - Иван Павлыч подъехал к Агаркову-гостинику, к градскому голове: подпали да подпали амбар агарковский старый.

    - Во-от, не верит, чудак! - улещал купца Иван Павлыч.- Страховые за амбар огромадные, новый-то амбар возведешь вдвое ширьше...

    У Агаркова борода лопатой, а ум ане богато: поверил Ивану Павлычу, запалил свой амбар. И самое когда это подпаливать стал, нагрянули тут, раба Божия - под белые ручки да на цугундер. Дорого купцу новый амбар обошелся, куда там - страховые! А уж кто это начальство уведомил - Агарков так и не дознался. Сам Иван Павлыч повинного взялся искать, ну даже и он не нашел.

    А то вот еще с чиновником Зюньзей случай был. Смеха для - проказник какой-то подметное письмо настрочил чиновнику Зюньзе: ткк, мол, и так, жена-то твоя тово... кургузит, а ты, мол, и ухом не ведешь? И назавтра чиновник Зюньзя выволок молодую наружу и при всем честном народе стал ее учить. А народ - как будто был повещен, без числа собрался: уж было потехи!

    - ...Да, брат Костюня, Глафирочке твоей нынче аминь! - подзуживал Иван Павлыч, подталдыкивал Костю.- Нынче в четыре часа пополудни - решительное свидание... Чуда-ак, да ведь князь мне запис
    Страница 5 из 6 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.