эхо вчерашней и сегодняшней России. И, наконец, в этом романе естьо строумные, большой художественной ценности страницы, написанные каким-то обновленным и помолодевшим Уэллсом. Вот, например, несколько строк из начала романа, где рассказывается о детстве Питера, о первых его впечатлениях от вселенной:
"Теория идеалов играла в философии Питера почти такую же важную роль, как в философии Платона. Но только Питер называл их не "идеалы", а... "игрушки". Игрушки - это упрощенная квинтэссенция вещей, чистая, совершенная и управляемая. Реальные вещи неудобны, чересчур сложны, неподатливы. Ну хотя бы реальный поезд: это - жалкая, огромная, неуклюжая, ограниченная вещь, которая должна непременно ехать либо в Кройдон, либо в Лондон. А игрушечный поезд доставит вас куда угодно: в страну чудес, в Россию, вообще куда захочется. Там есть, например, великолепная мягкая кукла, по имени "Полисмэн", с сияющим красным носом и вечной улыбкой. Вы можете взять Полисаэна, треснуть им по голове Джоану, подругу детства - и ничего. Насколько неудобней настоящий, живой полисмэн: попробуйте-ка схватить его за ногу и запустить в угол - пожалуй, уж не будет улыбаться, как игрушечный, а начнет ворчать, или даже что похуже".
И дальше - живет перел вами весь оригинальный детский мир Питеиа, где вещи - одушевленные существа, а люди - это вещи. Удобный и питательный предмет - нянька Мэри, и рядом "медноглазое чудище с тройным брюхом, по имени Комод, которое не спускает с вас глааз и всю ночь скрипит по комнате". Неудобная, слишком громкая, раздражающая вещь, по имени "Дадди" - "отец" и рдом живой, фарфоровый мопс Нобби, защитник от комодов, каминов, отцов - и вообще от всего страшного.
Незаметно из идеальнго, игрушечного мира Питер переходит в реальный мир, попадает в одну школу, другую, третью, в Кэмбриджский университет. И, наконец, последняя ступень воспитания Питера и Джоаны - это война, которая научила их самому важному, самому глубокому. "История воспиания двух душ" - такой подзаголовок дал Уэллс всему этому роману.
Во всяком своем романе Уэллс выбирает один какой-нибудь бастион в крепости старого мира и на этот бастион ведет главную аттаку. В последнем романе этот бастион - современная английская школа, вся постановка воспитнаия в Англии. Этому вопросу отведены целые главы, но для русского читателя они наименее инттересны.
Гораздо интереснее для нас то, что в этом романе Уэллс говорит о России. Незадолго до войны Уэллс был в России и, ясно, именно тогдашние свои впечатления он описывает на тех страницах книги, где рассказывается о путешествии в Россию Питера и его опекуна Освальда.
Вот какою увидел Уэллс Москву: "Красные стены Кремля; варварская каррикатура Василия Блаженного; грязный странник с котелком в Успенском соборе; длиннобородые священники; татары - оффицианты в ресторанах; публика в меховых шубах - так нелепо богатая на английский взгляд". Затем - поразительная панорама Москвы с Воробьевых гор, синева снега, цветные пятна крыш, золотое мерцанье бесчисленных крестов. И отсюда, сверху, глядя на Москву, Освальд, - или, вернее, Уэллс - говорит:
- "Этот город - не то, что города Европы: это - нечто свое, особенное. Это - татарский лагерь, замерзший лагерь. Лагерь из дерева, кирпрча и штукатурки"...
- "Ту лучше начинаешь понимать Достоевского. Начинаешь представлять себе эту "Holy Russia", как род эпилептического гения среди наций - нечто вроде "Идиота" Достоевского - гения, настаивающего на моральной правде, подымающего крест над всем человечеством"...
- "Да, Азия идет на Европу с новой идеей... У них, русских, есть христианская идея в том виде, в каком у нас, в Европе, ее нет. Христианство для России - обозначает браттво. И этот город с его бесчисленными крестами - в гармонии с русской музыкой, искусством, литературой"...
Холодный, застегнутый, деловой Петербург англичанину, конечно, показался гораздо больше похожим на Европу, на англию. ничего татарского, азиатсколо англичанин здесь уже не увидел, пока не попал... в русский парламент, в Государственную Думу. Над всем парламентским злом царил, все заслоняя собою - чудовищно-огромный портрет. "Фигура самодержца, вчетверо больше натуральной величины, с длинным, неинтеллигентным лицом, стояла во весь рост, попирая кавалерийскими сапогами голову Председателя Государственной Думв. "Вы и вся Империя существуете для меня", - явно говорил глуполицый портрет, держа руку на эфесе шашки. И эта фигура требовала лойяльности от молодой России".
Последние главы романа тоже связаны с Россией: в России - уже пожар, и искры от него долетают в Англию. Англия уже прошла жестокую школу войны; побывавшие в этой школе - и Питер, в том числе - поняли, что по старому жить нельзя. Старое нужно разрушить, чтобы на его месте построить мировое государство, Союз Свободных Наций. Главное теперь - работать, работать, не щадя своих сил. "Мы должны жить теперь как фанатики, - говорит Питер на последней странице романа. - Еси большинство из нас не будут жить как фанатики - этот наш шатающийся мир не возродится. Он будет разваливаться все больше - и рухнет. И тогда раса большевистских мужиков будет разводить свиней среди руин".
Так суммирует Уэллс мнение (надо добавить - радикально-настроенного) английского интеллигента о сегодняшней России. Нечего и говорить о джентльменах лэди, которые не спят ночей из-за страшных "Bolos" как сокращенно называют в Англии большевиков. Эта часть общества представлена в превосходно сделанной каррикатурной фигуре лэди Сайденгэм.
Свои личные взгляды на коммунистическую Россию, свои впечатления от недавнего пребывания у нас, - Уэллс изложил в ряде статей, напечатанных в газете "Sunday Express" и изданных затем отдельной книгой под заглавием "Russia in the shadow". Статьи эти дают обширный, - часто, впрочем, легковесный, из окна вагона - материал, но он уже не укладывается в объем настоящей задачи - показать Уэллса-художника. Я приведу оттуда одну только фразу, которая, мне кажется, может быть взята эпиграфом ко всем этим статьям. "Я не верю, - говорит Уэллс, - в веру коммунистов, мне смешон их Маркс, но я уважаю и ценю их дух, я понимаю его".
И тот Уэллс, портрет которого дан на этих страницах, не мог иначе сказать. Еретик, которому нестерппма всякая оседлость, всякий катехизис - не мог иначе сказать о катехизисе марксизма и коммунизма; неугомонный авиатор, которому ненавистней всего старая, обросшая мохом традиций земля, не мог иначе сказать о попытке оторваться от этой старой земли на некоем гигантском аэроплане - пусть даже и неудачной конструкции.
-
Аэроплан - в этом слове, как в фокусе, для меня вся наша современность, и в этом же слове - весь Уэллс, современнейший из современных писателей. Человечество отделилось от земли и с замиранием сердца поднялось на воздух. С аэропланной головокружительной высоты открываются необъятные дали, одним взглядом охватываются целые нации, страны, вес этот комочек засохшей грязи - земли. Аэроплан мчится - скрываются из глаз царства, цари, законы и веры. Еще выше - и вдали сверкают купола какого-то удивительного завтра.
Этот новый кругозор, эти новые глаза авиатора - у многих из нас, кто пережил последние годы. И эти глаза уже давно у Уэллса. Отсюда у него эти прозрения будущего, эти огромные горизонты пространства и времени.
Аэропланы - летающая сталь - это, конечно, парадокс: и такие же парадоксы везде у Уэллса. Но парадоксальный как будто - аэроплан весь, до последнего винтика, насквозь логичен: и также весь, до последнего винтика, логичен Уэллс. Аэроплан, конечно, чудо, математически расчитанное и питающееся бензином: и точно такие же чудеса у Уэллса. Аэроплан дерзающий на то, что раньше дозволено было только ангелам - это, конечно, символ творящейся в человечестве революции: и об этой революции все время пишет Уэллс. И поднимаясь вск выше, аэроплан, конечно, неминуемо упирается в небо: и так же неминуемо уперся в небо Уэллс. Ничего более городского, более сегодняшнего, более современного, чем аэроплан, я не знаю - и я не знаю писатрля более сегодняшнего, более современного, чем Уэллс.
ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ ДЕРЕВО УЭЛЛСА.
Для аристократии феодальной и для аристократии духа - гениев и талантов - основы "знатности" полярно противоположны.
Слава аристократа феодального в том, чтобы быть звеном в цепи предкрв как можно более длинной; слава аристократа духа в том, чтобы не иметь предков - илр иметь их как можно меньше. Если художник - сам себе предок, если он имеет толькоо потомков - он входит в историю гением; если предков у него мало или родство его с ними отдаленно - он входит в историю как талант. И очень метко Уэллс в автобиографии замечает: "Писательство - это одна из нынешних форм авантюризма. Искатели приключений прошлых веков - теперь стали бы писателями". История литературы - как история всякого искусства и науки - это история открытий и изобретений, история Колумбов и Васко-де-Гам, история Гуттенбергов и Стефенсонов. Гениев, открывающих неведомые дотоле или забытые страны (Атланты, быть может, знали Америку) - история знает немного; талантов, совершенствующих или значительно видоизменяющих литературные формы - больше. И к числу их, несомненно, следует отнести Уэллса.
Но какого Уэллса? Уэллсов - два: один - обитатель нашего, трехмерного мира, автор бытовых романов; другой - обитатель мира четырех измерений, путешественник во времени, автор научно-фаотастических и социально-фантастических сказок.
Первый Уэллс, конечно, талантлиив. Но этот Уэллс - новых земель не открыл; у этого Уэллса много знатной родни. Второйй Уэллс - с предками связан очень отдаленными родственными узами, и он почти один создал новый литературный жанр. И, конечно, не будь второго Уэллса - первый в астрономическом каталоге литературы не попал бы в число звезд очень ярких.
Есть две основных линии в английско
Страница 6 из 7
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
